Амели Чжао – Горящая черная звезда, пепел, подобный снегу (страница 42)
Цзэнь выглянул наружу через открытые панорамные ставни. Когда он снова взглянул на Лань, в его глазах появилась нежность. Надежда.
– Ночь так прекрасна, – заметил он. – Не против прогуляться со мной?
Лань была вынуждена согласиться – ночь ослепляла своей красотой. Она задалась вопросом, сколько таких ночей они упустили.
– Хорошо, – повторила она.
Песок под их ботинками был мягким, а воздух в пустыне – холодным. В небе горели созвездия, гораздо более заметные теперь, когда погасли огни дворца, и на многие мили вокруг не было ничего, кроме бескрайних дюн. Пока Лань шла рядом с Цзэнем, время словно потекло вспять, будто они никогда и не расставались. Между ними царило расслабленное, почти знакомое молчание, а рукава их пао то и дело соприкасались. Ветерок донес до Лань знакомый запах ночи и пламени, и она осознала, как сильно скучала по этому.
Впервые за долгое время Лань, глядя на Ксан Тэмурэцзэня, видела парня, в которого влюбилась когда-то на окутанной туманом горе.
21
Все окончания находятся в начале.
Прогуливаясь по песку, они вели беседу. Воспоминания о предательстве Цзэня все еще были слишком свежими, поэтому поначалу Лань молчала, не решаясь рассказать о своем путешествии. Так что впервые со дня их знакомства Цзэнь оказался более разговорчивым.
Он говорил о своем детстве в степях, о том, как его двоюродные братья крали друг у друга кобылье молоко, как по ночам они выбирались из юрт, чтобы читать созвездия. Лань слушала ровный, низкий тембр его голоса, время от времени бросая на него мимолетные взгляды. Когда Цзэнь говорил о родине, его профиль освещал лунный свет, а в глазах, казалось, танцевали звезды.
– Я никогда не учила созвездия, – сказала Лань. – Но учила стихи и сонеты… а еще арифметику. – Она скорчила гримасу.
Цзэнь взглянул на нее и ответил:
– В звездах так много историй. Давай я покажу. – К ее удивлению, он плюхнулся там же, где и стоял, устроившись на мягком белом песке. А потом улыбнулся. – Ложись.
Он все еще держал в руках «Классику Богов и Демонов», и та напоминала о неизбежности, которую они откладывали на потом. Все так и было: небольшой промежуток времени, взятый взаймы.
Она прилегла рядом с Цзэнем, чувствуя, как песок забивается в волосы и щекочет шею. Они находились близко, но не касались друг друга. Краем глаза Лань видела, как от дыхания поднимается и опадает его грудь. Когда Цзэнь заговорил, его голос будто звучал из-под земли, обволакивая ее. Он указывал на звезды и рассказывал истории – о сироте и медведе, о золотой стреле, об охотнике и жеребце – и Лань осознала, что то были предания Мансорианского клана. От нее не укрылся тот факт, что Цзэнь был единственным, кто знал их.
– Мама говорила, что звезды хранят свет наших душ после перерождения, – сказала Лань.
Мгновение Цзэнь молчал, пока наконец не ответил:
– Мне хотелось бы в это верить.
– Мне тоже. – В сердце Лань зародилась боль, так что она продолжила: – Чем, думаешь, мы занимались в других жизнях?
Над ними мерцали звезды, бесчисленные, наполненные бесконечными возможностями.
– Хмм. Ты бы все еще разбивала чайные чашки об мое лицо…
– Это была самооборона! – воскликнула Лань.
– …и купалась в источниках Священных Лунных Вод…
Она повернулась, чтобы игриво толкнуть его.
– Как я должна была понять? Они же не поставили табличку «Священные воды из слез луны. Пить и купаться запрещено».
– …и красть пирожки со свининой из кухни, – как ни в чем не бывало продолжил Цзэнь с блеском в глазах и нарастающим весельем в голосе. – Танцевать на снегу и насмехаться над моим пением, говорить мне, что я слишком серьезный и мне нужно хоть иногда улыбаться…
Цзэнь замолк и повернул голову так, что они оказались лицом к лицу.
Они находились так близко, что Лань могла сосчитать его ресницы, рассмотреть песчинки, которые застряли в его волосах и теперь сверкали как жемчужная пыль. И внезапно, глядя ему в глаза, Лань почувствовала, что падает, что мир перевернулся, а они, подхваченные звездами, взмыли в небо.
Она не посмела отвести взгляд.
Цзэнь тоже этого не сделал.
– Будь у нас другая жизнь, – мягко произнес он, – чего бы тебе хотелось?
Эти слова казались такими интимными, что по ее телу пробежала дрожь. Ответ, такой же четкий, как полет стрелы, засел глубоко внутри. Лань прикрыла глаза.
– Я хотела бы, чтобы мой отец вместо того, чтобы прятаться, остался со мной и мамой, – пробормотала она. – Я хотела бы, чтобы мои родные были счастливы. Есть лунные пряники на каждое осеннее солнцестояние и праздновать смену цикла, украшая дом красными фонариками. Я хотела бы увидеть мир без войны.
Но, конечно, она не могла этого сказать, так что просто закончила свой монолог вопросом «А ты?» и открыла глаза.
Цзэнь все еще смотрел на нее. В его черных зрачках Лань могла видеть себя, девушку в белом, освещенном луной наряде. В них же она, кажется, увидела часть ответа на свой вопрос.
– Мне бы хотелось того же, – вздохнул Цзэнь.
Его сердце колотилось так быстро, словно в любой момент готово было выпрыгнуть из груди.
– Уже поздно, – прошептала Лань. – А нам еще читать древний трактат.
– Такое ощущение, будто мы вернулись в Школу Белых Сосен и ты, как всегда, должна прочитать что-то в последний момент, – протянул Цзэнь с задумчивой улыбкой. От нее не ускользнула скрытая в его словах тоска.
Они сели и принялись вытряхивать песок с волос. Ночь окончательно опустилась на город, и бумажные окна Шаклахиры стали темными.
Цзэнь положил между ними «Классику Богов и Демонов». Она безобидно лежала на песке, а ее заголовок, казалось, светился. Цзэнь взглянул на Лань, положив руку на обложку.
– Вместе? – спросил он.
Она наклонилась и положила свою руку поверх его.
– Вместе.
Книга изменилась. Цзэнь уставился на первую страницу, уверенный, что глаза его обманывают. Вместо статей о силе и Мансорианских печатей для демонических практик, которые он так кропотливо переводил, на первой странице теперь расположились название и картинка, как если бы он взял в руки сборник сказок.
Цзэнь вернулся к обложке и выдохнул. Он открыл трактат с белой стороны, на той половине, что украл ХунИ.
Он уже хотел было перевернуть книгу, когда Лань остановила его.
– Подожди, – сказала она. Ее легкие, холодные пальцы коснулись его запястья, и Цзэнь позволил ей передвинуть его руку обратно, чтобы снова открыть трактат.
Присмотревшись внимательнее, он осознал, что рядом с каждой колонкой мансорианского текста появился хинский перевод. ХунИ или тот член императорской семьи, кто украл трактат, перевел «Классику Богов и Демонов».
«Зачем императорам тратить время на перевод какой-то сказки?» – подумал Цзэнь.
Тем не менее Лань с широко открытыми глазами смотрела на текст.
– Начало и Конец, – прочитала она вслух. Когда Лань наклонилась, чтобы рассмотреть картинку, волосы упали ей на лицо, и у Цзэня вдруг возникло ощущение, что они сидели в одной из комнат Края Небес и готовились к занятиям. Он поспешил опустить взгляд на страницы.
На первом рисунке тушью был изображен одетый в пао шаман. Он стоял на холме и смотрел в ночное небо. Картина была разделена на четыре части, символизирующие четыре времени года: весеннее цветение и летние травы, сменяющиеся осенними листьями, а после – зимней белизной. Шаман стоял ровно посередине, наблюдая, как меняются земли, наступают приливы и отливы течений этого мира.
– Наша земля – земля войн и возрождений, – прочитала Лань, водя пальцами по строкам. Она перелистнула страницу: на следующей иллюстрации были изображены заполонившие луга армии. Цзэнь почти слышал, как дрожит земля под копытами лошадей, как звенит сталь и как кричат идущие друг против друга кланы.
– Земля жизни и смерти, – продолжил он читать. – Земля инь и ян, власти и стремления к жизни, сменяющихся со взлетом и падением цивилизаций. И в центре всего этого ци.
Так начиналось священное писание. Они перелистывали страницы, читая по очереди. Их голоса, иллюстрации и сам текст слились воедино, возвращая древнее предание к жизни.
– Луч солнца упал, как жидкие угли, – с удивлением прошептала Лань. – Осколок луны, подобный белому нефриту, капля звезд, подобная слезам, и водоворот ночи, будто чернила. – Она изумленно подняла глаза. – Цзэнь, это же точь-в-точь «Баллада о Последнем царстве», помнишь? Певички из чайного домика пели ее тем вечером, когда мы впервые встретились.
«Как я мог забыть?» – хотелось сказать ему, но он только кивнул. Помнила ли Лань каждую мелочь о том вечере, как помнил он? Было ли их знакомство выгравировано в ее сердце, как и в его… момент, когда все, казалось, пришло в движение, дало всему старт?
«Начало и конец», – вспомнилось ему название сказки, и в груди стало тесно. Так что он продолжил читать:
– Шаман протянул руку, и сила богов впиталась в его вены. В тот же миг, когда связь была установлена, налетел ветер и вспенился расположенный неподалеку океан; взметнулось пламя, земля разверзлась у шамана под ногами. Боги благословили смертных, дали им ци, силу мира и энергий, из которых состояли сами. Передав частичку себя первым шаманам, они показали, как взращивать ци. И все же этого оказалось недостаточно.
На следующей странице черный дым клубился над равнинами, пока вымпелы кланов развевались на ветру, готовые быть забрызганными кровью. Тела горели, дети кричали, а вдовы рыдали – и за всем этим со своих концов небес наблюдали Боги-Демоны.