Амели Чжао – Горящая черная звезда, пепел, подобный снегу (страница 36)
Но царство было разрушено руками коронованного принца. Принца, что украл принадлежащую его семье силу и сбежал, чтобы жить в роскоши, пока его подданные страдали. Принца, который отбирал души простых людей, чтобы укрепить свою собственную.
Кожа императора начала светиться, как будто внутри него загорелся огонь. Пламя ци перекинулось на ХунИ, окутывая его тело. Рот мальчика открылся, голова запрокинулась в крике, который эхом разнесся по мирам, сливаясь со смехом существа более древнего, чем само время.
В предсмертных муках черные глаза императора Шо Луна распахнулись – на этот раз они были ясными и слезящимися. Несомненно, принадлежащими человеку, принадлежащими ему.
Умирающий император Последнего царства посмотрел на сына и с удивительной силой сжал его лицо в своих ладонях. Он прижал пальцы ко лбу ХунИ и на последнем издыхании произнес только одно:
– Убийца Богов.
Комната горела: черные столбы едкого дыма поднимались ввысь, пока огонь лизал позолоченные стены, расплавлял нефрит и лазурит, покрывал полы из розового дерева сажей.
Глаз, нарисованный киноварью на лбу императора, засветился. Из него расцвела ци, разливающаяся серией неразборчивых штрихов внутри круга. Начало соединилось с концом. Внутри Лань чувствовала движение тысяч, десятков тысяч энергетических слоев, будто в каждом штрихе заключался целый мир, множество жизней.
Печать.
Убийца Богов не был мечом, стрелой или кинжалом… он был печатью. И в отличие от всего остального вокруг от нее исходила ци, потому что эта печать была реальной, воссозданной в памяти принца. Императоры хранили Убийцу Богов в своих умах, передавая этот секрет из поколения в поколение и гарантируя, что тот никогда не будет раскрыт теми, кто не обладал Искусством Разума.
Лань потянулась, чтобы дотронуться до печати.
Ощущение было такое, словно она нырнула в реку времени. Она падала и падала сквозь звездную ночь, переворачивалась сквозь пространство и время, тонула в ци. Вокруг нее кружились звезды. Она наблюдала, как первые практики Девяноста девяти кланов возносили руки к небу, молясь богам… видела очертания огромной Черепахи, двигающейся между облаками… лунный свет, который превратился в Серебряного Дракона… Лазурного Тигра, что расцвел из звезд, падающих, как пепел… и огненный свет солнца, расправляющий крылья и летящий, как Феникс… Она видела бушующие пожары, наводнения и землетрясения, слышала крики умирающих и ужас живых… видела, как руки и тела сотни практиков сплетались в танце… видела, как четыре Бога-Демона склонили головы перед шаманом, слышала, как они громко и раскатисто вздохнули с облегчением, когда их формы начали распадаться…
Ослепительная вспышка света, и изображение, как и воспоминание ХунИ, рассеялось.
На Лань хлынула волна огня и тьмы – только на этот раз все было по-настоящему: пламя опаляло ее лицо, землю, сжигало само небо. Посреди всего этого на коленях стоял Цзэнь, подвергающийся безжалостному Искусству Разума. Оставшаяся без его приказов Черная Черепаха отступила к маленькой полоске тьмы, что виднелась на западе.
Кто-то позвал Лань по имени. Перед ней возникла фигура: сверкающий изогнутый меч и развевающийся в воинственном танце красный рукав. Кончиком Соколиного когтя Ешин Норо Дилая начертила Защитные печати, чтобы оградить Лань и Тая от невыносимой демонической ци и пламени, исходящего от ХунИ и Алого Феникса, которые надвигались на Цзэня.
– Сун, чтоб тебе пусто было, Лянь! – прорычала Дилая. – Вставай!
Лань заставила себя подняться на ноги. Жар был удушающим, она сжала окарину и заглянула в ядро Алого Феникса.
Она видела Убийцу Богов. Но это еще не означало, что она могла его воссоздать. Эта печать, без сомнения, была самой сложной из всех, с которыми она сталкивалась за то короткое время, что обучалась практике. У Лань создалось впечатление, что Убийца Богов, возможно, был даже не печатью, а чем-то живым – ядром энергий более древних, чем этот мир, и более обширных, чем само небо. Каким-то образом в потоках ее ци было поймано время, история целых столетий и династий.
Стоявшая перед ней Дилая вскрикнула, когда стена пламени прорвалась сквозь ее защиту. Со слезящимися глазами и потом, струившимся по лицу, она отшатнулась.
Чуть дальше Цзэнь неподвижно стоял на коленях, прижав ладони к вискам. Пламя Алого Феникса почти полностью поглотило темноту Черной Черепахи.
Лань вспомнились слова, которые Старший мастер – ее отец – произнес перед смертью, пока его веки трепетали, а по щекам, покрытым кровью, стекал дождь.
– Дилая! – крикнула Лань. – Дай мне еще немного времени!
Дилая сжала челюсть, но кивнула.
Сун Лянь стиснула зубы и поднесла окарину к губам. Убедившись, что Серебряный Дракон все еще спит, она мысленно погрузилась в историю, которую показал ей Убийца Богов, и начала превращать ее в песню.
Время, казалось, замедлилось, мир окрасился в багровый и серебряный – цвета крови и стали, огня и песни. С неба дождем посыпались угли, и свет упал на лицо ХунИ, когда он, уловив мелодию печати, перевел взгляд на Лань. На его лице отразились ужас и неприкрытое удивление. Реакция того, кто считал себя непобедимым. За пределами власти, законов, вне ограничений этого мира.
С Искусством Песни, что передавалось в ее роду, Лань создавала печать по наитию. В такие моменты она как будто впадала в транс. Неважно, пела ли она в чайном домике «Роза» или играла на окарине. Это было сродни медитации, которую так поощряли мастера в Школе Белых Сосен: состояние взаимодействия с миром, выходящее за рамки физического. Как если бы она покинула свое тело и открыла песне разум.
Теперь, в попытке воссоздать Убийцу Богов, Лань пыталась достичь того же состояния, услышать ци в штрихах печати и с помощью своего инструмента превратить их в песню. Однако на этот раз она планировала сделать нечто, находящееся за пределами ее понимания. Ноты звучали неуклюже, невпопад, печать формировалась медленно и неуверенно.
Алый Феникс яростно взвизгнул, когда Убийца Богов начал обвиваться вокруг него, вгрызаясь в демоническую энергию. Когда ци потекла из него, как кровь из раны, сияние Бога-Демона потускнело.
– Что ты делаешь?
Лань сбилась: стоило ей отвлечься, как ци в начале печати задрожала.
Перед ней стоял ХунИ. Его некогда красивое лицо теперь исказилось от ярости и стало едва ли не уродливым.
Принц набросился на Лань без предупреждения.
Он швырнул ее на песок с такой силой, что она лязгнула зубами и не сумела удержать окарину у губ. Над ними висела наполовину законченная печать, точно жидкая луна, закованная в серебряную ци.
На глаза Лань навернулись слезы, и не только от боли. Перед ней предстала половина того, что искала ее мать, за что отдали жизни ее отец и мастера Школы Белых Сосен. Не говоря уже о том, что народам этой покинутой земли нужно было разорвать порочный круг войны, смертей и разрушений, которому они подверглись из-за жажды власти.
Над ней склонился Чжао ХунИ. Его волосы растрепались, лицо покраснело, а в глазах горела ярость.
– Как ты смеешь, – выплюнул он. – Это наследие моей семьи, право, что я получил при рождении. Мой Бог-Демон, источник моей силы. Я не позволю тебе его забрать!
Лань поползла по песку, потянулась к окарине, но наследный принц наступил на ее запястье, пригвоздив к месту. Стиснув зубы, она встретилась с ним взглядом.
– Все это время, – сказала Лань, – я верила, что это Алый Феникс развращал сердца и умы императоров этих земель, заставлял их ставить власть выше благополучия народа. Но я видела, что ты сделал с собственным отцом. Видела, как ты предпочел сбежать вместо того, чтобы защищать свое царство. Как лишал жизни своих людей, лишь бы поддержать свою собственную. Все это время виной всему был ты.
– Глупая девчонка, – огрызнулся ХунИ. – Как мог Алый Феникс принудить моих предков к сделке с ним? С самого начала и до самого конца это выбор каждого. Нам, может, и приходится приносить что-то в жертву, но… тебя учили лишь азам практики. – Он скривил губы в усмешке и продекламировал: – Идущий по Пути участвует в равном обмене, ибо нельзя брать без того, чтобы отдавать. Заимствованная сила должна быть возвращена хозяину, а сама власть требует оплаты. Мы сами выбирали это, Сун Лянь, так что рады заплатить.
Лань оцепенела, как будто внутри нее кровь превратилась в лед, замораживая сердце и кости.
– Почему?
Принц ухмыльнулся, обнажив красные от крови зубы, и воздел руки к небу.
– Потому что я лучше сожгу небеса, чем проживу в этом мире, не оставив после себя и следа. – Его взгляд стал пугающе неподвижным. – Без силы мы ничто. А я отказываюсь быть пустым местом.
Лань не замечала кинжал в его руках, пока не стало слишком поздно. Лезвие описало дугу, блеснув в свете пламени над их головами, когда принц направил его прямо в ее сердце.
Кинжал просвистел в воздухе. И с резким звоном упал на песок. Наследник императора поднял глаза. Его лицо скривилось, вспышкой ци он бросился наутек, обратно к безопасности, которую обеспечивал ему Бог-Демон.
Ци окутала Лань, принеся с собой ощущение бархатной полуночи и бескрайних, покрытых снегом равнин. В мгновение ока он был рядом, коснувшись ее прохладными пальцами. Еще мгновение, и мир – песок, небо и Цзэнь – снова стал отчетливым. Плотно сжав бледные как пепел губы, он помог ей сесть. Из его носа текла красная струйка крови.