Аманда Проуз – Дитя клевера (страница 67)
– Нет! Убери прочь свою руку! Отдай, Уолли! Она моя!
Какое-то время оба боролись друг с другом, словно дети.
– Напоминаю тебе, моя дорогая, что мы с тобой супруги. И все мое – твое, а все… Отдай!
– Нет! – взвизгнула Дот с такой силой, что Уолли даже удивился, услышав, что жена может так кричать. – Не прикасайся к ней, Уолли! Это – все, что у меня осталось от него! Все, что осталось…
Однако этот вопль отчаяния еще больше взбесил Уолли. Он рывком выхватил раковину из рук жены, а второй рукой больно прижал ее голову к спинке стула.
– Это правда? Больше ничего не осталось? – злобно спросил Уолли. – Тогда запомни! Впредь я не позволю тебе делать из меня чучело гороховое! Хочу яблочных пирогов! Вот чего я хочу! Как-никак, а пока я – твой муж! Будь оно все трижды неладно!
Он отступил от нее, не выпуская раковину из руки.
Дот подскочила к нему.
– Уолли! Пожалуйста! Пожалуйста, отдай мне раковину! Пожалуйста! Умоляю… Ее подарил мне мой дедушка!
Какую-то долю секунды Уолли колебался, потом открыл входную дверь. Дот побежала следом, но было поздно. Он со всего размаха швырнул раковину куда-то вниз, отпустив ее в бреющий полет. Дот, раскинув руки, словно завороженная, молча наблюдала за тем, чему была уже не в силах помешать. Какое-то время раковина медленно парила в воздухе, словно птица, а потом перевернулась и, приобретя ускорение, со всего размаха шлепнулась на забетонированную площадку внизу, разлетевшись на сотни мелких осколков. До конца своих дней Дот запомнила эту картину страшного полета. Стоило ей закрыть глаза, и тут же в памяти воскресало увиденное: неспешное парение, а потом стремительное приближение к земле и – бац! – резкий звук падения оземь.
Гнев Уолли утих так же внезапно, как и возник. Судя по всему, он уже раскаивался в том, что сделал. Дот продолжала бессмысленно пялиться на осколки, лежавшие внизу, посверкивающие розовым в лучах солнца. Потом она медленно опустилась по стенке, усевшись прямо на пол у самых дверей. На нее вдруг нахлынуло какое-то странное отчуждение от всего и вся. Одно она знала наверняка: больше она никогда не будет разговаривать с Солом. А еще наконец-то она получила ответ на вопрос, который уже давно ее мучил. Так сколько же времени понадобится ей, чтобы начать сходить с ума? Оказывается, всего лишь три месяца и пять дней.
Когда наступила ночь, она на четвереньках пробралась в спальню и плюхнулась на провонявший потом матрас. Где-то на улице послышался детский смех. Веселый детский смех! Ей уже так никогда не смеяться… Никогда больше она не прикоснется к губам мужчины с жаждой поцелуя от любимого, никогда не положит ему руку на грудь, сгорая от желания. Сердце ее разбито, и эти осколки тоже никогда не собрать воедино. Неужели ее рассудок действительно помутился? И отныне она обречена до конца своих дней прожить никому не нужной обузой? Она состарится и умрет в полном одиночестве, но при этом будучи замужем. Умрет от тоски по мужчине, которого у нее так жестоко отняли. Разве что тело ее будет до последнего продолжать хранить те волшебные воспоминания, когда они были рядом, когда сливались в объятиях, и их тела высекали в этот миг божественные искры, которые все еще продолжают мерцать где-то в самых дальних глубинах ее сознания и плоти.
Она закрывает глаза и снова видит перед собой картину того последнего вечера, который они с Солом провели вместе в клубе Ронни-Скотс. Вот они сидят в баре, потягивают из фужеров шампанское, а пальцы их рук тесно переплетены, и они не сводят глаз друг с друга. Тогда они еще не знали, что это последние часы, которые им суждено провести вместе. Интересно, что бы она ему сказала, если бы знала, что это их последняя встреча? Вряд ли ее слова имели бы такое уж большое значение для их будущего. И уж тем более едва ли они изменили бы это будущее. Так распорядилась судьба, и им двоим осталось лишь одно: подчиниться неумолимому ходу событий, от них не зависящих. Неумолимый рок, кажется, так говорят в подобных случаях. Она устало откинула голову на свою детскую подушку и, как ни странно, почти сразу же забылась глубоким сном смертельно уставшего человека.
На рассвете она проснулась от громкого лязга входной двери. В дверях спальни завис Уолли, он что-то бессвязно бормотал себе под нос. Какое-то время его водило из стороны в сторону, но вот наконец он переступил порог и сделал несколько шагов, спотыкаясь и цепляясь за собственные башмаки. От него сильно разило спиртным. Гремучая смесь запахов ударила ей в нос, скорее всего, виски и пиво. Кое-как он стянул с себя брюки и рухнул на матрас в рубашке и носках. Дот лежала не шевелясь, молча глядела на желтовато-оранжевый свет уличных фонарей, проникающий в комнату. Уолли слегка пошевелился на своей половине, и Дот вдруг почувствовала, как сотрясаются его плечи, все его тело, от рыданий, которые он пытался заглушить, уткнувшись носом в подушку. На Дот нахлынула волна сочувствия, но слова утешения не шли с языка. Тогда она просто положила руку ему на спину и стала гладить ее. Так обычно утешают незнакомых маленьких деток, когда застают их в слезах.
Слова Уолли прозвучали неразборчиво сквозь толщь подушки, но Дот поняла их правильно. И услышала все, до последней буквы.
– Все! С меня довольно!
Сердце Дот екнуло. Что ж, он прав! Так больше жить нельзя… Все, что еще оставалось живого в ее душе, было сброшено с балкона и разбилось вместе с раковиной. Трудно сказать, смогут ли они после этого снова начать все сначала. Но в эту самую минуту ей было жаль, очень жаль их обоих.
Солнечное морозное утро. Еще совсем недавно в такую погоду она с удовольствием прошвырнулась бы по улицам своего родного микрорайона Лаймхаус в обществе лучшей подружки Барбары. Или они бы вместе смотались в доки, а потом зарулили бы в какое-нибудь кафе, чтобы посидеть, поболтать, выпить по чашечке чая или кофе. Дот смахнула слезы с лица и снова принялась наводить порядок на кухонном столе. Она больно прикусила верхнюю губу, чтобы перестать плакать. Хватит слез! Хватит тоски! Но вот только как все это прекратить, Дот не знала. В одной руке она держала полосатое кухонное полотенце, которым только что закончила протирать тарелки, оставшиеся немытыми после вчерашнего ужина. Пальцами другой руки крепко уцепилась за металлический кронштейн, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Пряди волос упали на лицо и закрыли глаза, и Дот словно спряталась за этот водопад шоколадных кудрей. Прошло уже три дня с тех пор, как разбилась раковина, но стоило Дот только вспомнить, как она парила в воздухе, прежде чем упасть на бетонный пол, и слезы сами собой начинали литься из глаз. Странная вещь! Ведь Сол даже не видел этой раковины, не говоря уже о том, чтобы держать ее в руках, и тем не менее именно этот предмет какими-то незримыми узами накрепко соединял ее с любимым. Волшебство! Иначе и не скажешь…
А еще, раковина – это то немногое, что осталось у нее от детства, память о дедушке. И не важно, что до своего вторичного обретения раковина много лет провалялась в сарае среди кучи прочего хлама. Но, конечно, главная причина слез – это Сол и все, что с ним связано.
– Держись, Дот! – командует она сама себе тихо, но решительно, одновременно и утешая себя, и настраивая на лучшее.
В кухню крадучись заглядывает муж. На ногах – черные носки и только, зато совсем не слышно звука его шагов. Она поворачивается ему навстречу. Чего он хочет? Чашку чая? Бутерброды? Темные круги под глазами – результат нескольких бессонных ночей кряду, скулы заострились, кожа приобрела какую-то болезненную желтоватую бледность, измученное выражение лица. Кажется, он снова плакал. Но спросить его об этом напрямую Дот не решается. Она слишком плохо знает Уолли. Зато она спрашивает о другом:
– Что будем делать, Уолли? Мы не можем больше жить так, как живем. Верно ведь?
Странно нарушить молчание, которое установилось между ними, застопорив все остальное, словно глыба льда, и вдруг молчание нарушено… И не просто нарушено! Дот задала мужу наисерьезнейший вопрос. Речь ведь не о чашке чая и не о просьбе передать кетчуп с другого конца стола.
Уолли смотрит ей прямо в глаза. Это тоже прогресс! С того самого момента, когда они произносили в церкви слова брачного обета, поклявшись друг другу быть вместе и в радости, и в горе, он еще ни разу не посмотрел на нее вот так, в глаза. Уолли взъерошил волосы на голове, задержав пальцы на затылке, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом прошелся рукой по лицу, яростно потер подбородок и шумно выдохнул.
– Пошли, поговорим! – спокойно сказал он.
Дот молча последовала за ним в большую комнату. Бросила полотенце на кухонный стол и на ходу вытерла руки о подол юбки.
Негромко шипел газ в камине, они уселись на скрипучих виниловых стульях. Дот положила себе на колени небольшую подушечку в вязаной наволочке, а сверху положила руки, тесно переплетя кисти, словно выстраивая некий барьер между собой и мужем. Уолли слегка подался вперед, локтями упершись в колени. Рукава рубашки были закатаны до локтей, туго обтягивая бицепсы. Его лицо оказалось совсем рядом с ее лицом.
– Прости меня за эту раковину. Я не должен был ее разбивать.