Алёна Цветкова – Юродь. Дочь пекаря - 2 (страница 9)
Второй сын тоже родился слабым и едва дышал. Тенгюль снова плакала. Он не мог больше смотреть на это. И сам пошел к Светлолике. Вот только Тьма отказала ему в помощи. Она наказала его за гордыню. За то, что он считал Ее недостойной себя.
Именно тогда Светлолика озвучила предсказание Тьмы: третий сын будет умирать четыре раза до той поры, когда у него родиться свой сын. Но если князь готов отдать взамен жизни всех своих детей, чтобы этот мальчик выжил, Она поможет.
И князь согласился...
Подсчитал, что байстрюков у него трое... Еще одного заделать и хватит, чтобы сына спасти...
Он готов был на все, чтобы Тенгюль больше не плакала...
Думал, правда, что совесть его за смерть детей невинных всю жизнь мучить будет. Но оказалось, что Тьма совсем не жестокая, как о Ней говорят, а добрая. И о том, что эти дети, вообще, существовали, все вокруг забыли в тот самый миг, когда Она забрала их жизни. И он забыл. Почти. Изредка только вспоминал. Но так, будто бы то в прошлой жизни было. И не с ним, а с кем-то другим.
Ежели бы Тьма не велела сына именами жертв называть, так и вовсе не думал бы о том, что дети эти когда-то были.
Мстивой Борислав Ярый... И очень скоро к ним еще одно имя присоединится... То самое, которое сейчас Рыж носит — Светломир... Сам бы он сына так не назвал, слишком уж для воина не подходящее. С таким и дите вырастет жилым и слабым. Что и случилось, впрочем...
Князь поморщился, вспомнив, как Рыж от одного его взгляда приходил в ужас и валялся у его ног, словно в его жилах не княжья кровь текла, а последнего холопа.
Но Светлолике показалось правильным соединить их имена: Светлолика и Владимир... Глупая баба... Из-за нее теперь Вою такое дурное имя достанется.
- Муж мой, ты меня не слышишь? - всхлипнула Тенгюль, осторожно тронув его за рукав.
Князь вздрогнул. Он и, правда, отвлекся...
- Прости, родная, - повинился сразу, - задумался, не услышал о чем ты просила...
- Я просила запретить Вою пиво и вино пить... Давно уж о том тебя прошу. Хмель для слабых. Ханойские воины в рот не берут...
Князь нахмурился... Раньше-то он от таких просьб отмахивался... Вой не ханоец, а хорумец. Настоящий хорумец вкус хмеля с детства знает. Не по прихоти пиво сыновьям наливают, а по необходимости. Так уж принято в Хоруме, что любое дело за чаркой обсуждается. Коль не выпьешь до дна, значит хозяина не уважаешь и уговор с ним соблюдать не намерен. А чарки-то такие могут быть, что коль к хмелю не приучен, так и помереть можешь... Или такого натворить во хмелю-то, что лучше бы уж помер.
- Муж мой, - Тенгюль вновь легко коснулась его руки...
Князь вздохнул... Вспомнилось, как сын с раннего утра в стельку пьяный к нему пришел... Может, и права Тенгюль... Запретить надобно, пока сын не спился совсем...
- Хорошо, - он накрыл ее маленькую ладошку своей рукой. И прижал, чувствуя, как встрепенулось естество мужское от одного касания с шелковистой коже, пахнущей ханойскими степными травами. - Будь по твоему, жена моя любимая. Прикажу запереть погреба с вином и пивом и никому без слова моего не отпускать...
И такой благодарностью вспыхнули черные, как ночь, глаза Тенгюль, что у него сердце зашлось от радости, что угодил он ей.
***
Златослава с самого утра чувствовала себя плохо. Все тело болело. Будто не горло ей Тьма руками мужа сдавила, а по всему телу мечом деревянным, тренировочным прошлась. А особенно низ живота тянул. Нехорошо так... Неприятно... Незнакомо...
Если бы в отчем доме дело было, то княжна, не мешкая, велела бы знахарку позвать, чтобы убедиться, что с дитем во чреве материном все хорошо. И травку какую попросила бы для покоя. Но вештицу звать не хотелось. Ежели вчера Тьма дите не пожалела, то неужто сегодня жалость проявит? Боялась Златослава, что только хуже сделает...
Потому и не сказала никому и ничего. Думала расходится, пройдет, боль утихнет... Но она становилась все сильнее, расходясь по телу кругами, как волны от брошенного в воду камня. Заныла поясница. Ни сесть, ни лечь, ни встать... Так и металась по опочивальне, так и крутилась на перинах, пытаясь найти положение, в котором ей полегче станет. И никак не могла найти.
Ежели бы Вой рядом был, так может взял бы на себя решение трудное: позвал бы вештицу. Но он исчез еще утром, оставив после себя только несколько пустых кувшинов из-под пива и самого крепкого вина.
Как и раньше... Только не было ставшего уже привычным тяжелого, крепкого запаха перегара, от которого не спасало даже распахнутые настежь, несмотря на промозглую осень, ставни.
Промаявшись до полудня, измученная княжна решилась. И отправила девку к княгине. Матушке мужа она доверяла больше всех в этой крепости, несмотря на ханойские одежды и странные привычки, свекровь казалась ей самой чистой, Тьмой не тронутой. А значит безопасной.
Княгиня примчалась тут же. Влетела в опочивальню, один взгляд на бледную, измученную болью княжну бросила и тут же принялась приказы раздавать. Забегали девки. Одна кувшины из-под хмеля убирать взялась, другая сундуки потрошить, свежее белье доставая, третья за водицей теплой помчалась, чтоб княжну обтереть, четвертая улетела к вештице с наказом немедленно явиться в покои княжича.
А сама княгиня присела на краешек кровати, раскинув яркие, расшитые цветными лентами и кусочками меха юбки и положила ладошку на выпирающий живот. Провела ласково, будто котенка погладила. И почудилось княжне, что полегче ей сразу же стало. Будто боль послушно затихла, позволяя чуть расслабиться и дышать ровнее.
- Не бойся, невестушка, - улыбнулась княгиня, - все хорошо будет... Уже этой ночью дитенка родишь, матерью станешь...
- Этой ночью? - ахнула Златослава, живот руками обхватывая. Будто защищая от напасти неведомой. - Так еще ж рано! Мне еще четыре седьмицы ходить!
Княгиня тихо рассмеялась:
- Видимо нетерпеливый у тебя малыш-то. Надоело ребенку в материнской утробе сидеть, родиться пораньше хочет, чтобы отцу и матери в глаза взглянуть.
- Но как же...
- Не бойся, - не позволила ей говорить княгиня, - мы обо всем позаботимся. С твоим сыном все будет хорошо...
И так взглянула на княжну, что вздрогнула она... Почудилось, будто видела Златослава уже где-то точно такой же взгляд. И было в нем что-то такое, что заставило ее испугаться. И смириться со своей участью.
Глава 6
То была первая ночь, когда Рыж спал спокойно. Тьма как будто бы забыла о нем, и не пришла проведать, прячась в темных углах конюшни. Утром он впервые за много дней проснулся отдохнувшим. И даже управляться с лошадьми стало легче. И навоз таскать... Хотя еще вчера эта обязанность эта, которой «наградил» его князь, казалась тяжелой и позорной повинностью, напоминавшей о том, что он — байстрюк, не достойный жить в тереме отцовском.
Рыж так радовался тому, что Тьма оставила его в покое, и поначалу пропустил весть, о которой гудел весь хоздвор: страшный зверь пробрался в крепость княжью, и всех овец тонкорунных, только недавно князем купленных, растерзал. В крепости зверю-то неоткуда было взяться, потому и подумал, что слуха малость преувеличивают. Как обычно. Оно ведь как бывает: в одном конце крепости кашлянул, в другом скажут, что от лихоманки помер.
А как рассвело, так от князя приказ пришел о звере забыть и не болтать о случившемся, чтоб за стены крепости ни словечка не просочилось. Тогда-то Рыж неладное заподозрил. Ежели бы то зверь опасный был, так, наоборот, надобно, чтоб каждый в Вартаре об том узнал и защищать свою скотинку готовился. Зачем такое скрывать-то?
Потому, когда приказ на конюшню пришел: двух конюхов на помощь овчарам отправить, Рыж сам вызвался, чем несказанно удивил и порадовал товарищей. Никому из них почему-то не хотелось туда идти. Словно боялись чего-то. И у каждого тут же дела нашлись. Срочные.
Вместе с ним на подмогу Пахом отправился, самый старый конюх, который к конюшне прибился, когда еще отец князя нынешнего княжичем был. Всегда скупой на слова и замкнутый, он и сейчас, глядя перед собой из-под косматых бровей, молча топал рядом с Рыжем.
Старик тяжело ступал по мерзлой земле больными ногами и зимой и летом обутыми в порыжевшие от времени валенки, и опирался на сучковатую палку, которую заменяла ему посох.
Рыж с досадой поморщился. От такого помощника и пользы никакой. Лопатой он, навоз убирая, еще худо бедно махать может. А вот тушу овечью сволочь ему точно не под силу.
- Ты бы, дед, не ходил в овчарню-то. Слышал там овец за сотню было. Коли зверь всех подрал, так поди придется весь день туши таскать. Стало быть пользы от тебя все равно никакой. Шел бы ты обратно...
Старик бросил на него скупой взгляд. И хмыкнул. Вроде усмехнулся, да как-то невесело. И проскрипел еле слышно:
- Молодой ты еще, Рыж. Глупый. Ежели князь велел сор из избы не тащить, значит неспроста ето. Как бы тебе самому не пришлось обратно бежать, коли увидишь, как «зверь» пировал на овчарне... Не зря мужики на все готовы, чтоб от помощи отбрехаться.
Рыж нахмурился... Ему и так-то не нравилась история со зверем неведомым. А сейчас он точно услышал, старик по особому эту слово выделил. Выходит «зверь», Рыж мысленно повторил за ним, не в первый раз в крепости шалит?
- Ты хочешь сказать, такое и раньше было? Но я никогда не слышал...