Алёна Цветкова – Юродь. Дочь пекаря - 2 (страница 8)
А Вой внезапно понял, Ей не нужна правда... Она желает крови... И если он не даст Ей то, что Она хочет, то она возьмет сама... И эта будет так кровь, что течет в его жилах.
Глава 5
Вой дал Ей то, чего Она хотела.
Когда Тьма насытилась и ушла, оставляя после себя незнакомое сосущее чувство в солнечном сплетении, княжич прислонился к плетеной из камыша стенке овчарни и выдохнул... Все тело мелко дрожало, реальность плыла, от запаха и вкуса крови мутило, а мокрую, липкую одежду захотелось снять прямо тут, но противная слабость окутала его. Больше всего хотелось упасть и уснуть на соломе обильно политой кровью невинных овец.
Он медленно поднял голову, чувствуя, как трясет ею, будто столетний старец. Взглянул перед собой... Ночная темнота не помешала ему увидеть валяющихся вокруг него животных, растерзанных его руками.
И закусил губу, ощущая, как жар приближающихся слез, опалил дыхание. В последний раз он плакал давным-давно, в раннем детстве. Когда внезапно, без всяких причин погибла его любимая собака, которую отец подарил ему в день рождения. Какой-то зверь пробрался в крепость и разорвал ее в клочья.
Точно так же, как сейчас он убил две сотни отцовских овец... А может и больше...
Они так кричали... Метались по овчаре и отчаянно блеяли, умоляя о жалости.
Княжич влажно шмыгнул носом и вытер набухшие от слез глаза мокрой ладонью, чувствуя кровь и на лице тоже.
Ему приходилось убивать врагов в бою. Пусть это и было всего один раз, когда он служил на границе хорумского царства.
Он никогда не признался бы никому в таком позоре, но тогда он с трудом пережил ту боль, которая завладела его сердцем. Ему пришлось убить ханойца, решившего под покровом темноты пробраться в хорумскую крепость, чтобы потравить людей. Нет, умом Вой понимал, что поступил правильно. Если бы он не убил лазутчика, то погибли бы и он сам, и его товарищи. Однако никакие доводы разума не смогли успокоить его душу, и он не мог простить себя за содеянное. Именно поэтому он пошел на поводу отца, когда тот решил впихнуть сына в полк царской охраны. Ему не хотелось однажды подвести своих товарищей, не сумев еще раз вонзить кинжал в тело человека.
Ему приходилось охотиться и резать животных. Их смерть была привычной и незаметной. Он человек, а они его пища...
Но сейчас княжич чувствовал себя так, как будто бы эти проклятые овцы были людьми... Как будто бы каждая из этих проклятых животных была человеком!
Может быть потому, что он помнил: когда желание Тьмы вкусить кровь стало нестерпимым, он едва нашел силы, чтобы выйти из терема и добраться до овчарни. Еще немного и на месте каждой убитой овцы на самом деле оказался бы человек. Из тех, кто служил их семье в крепости...
Чтобы хоть немного прийти в себя Вою потребовалось не меньше свечи. Все это время он так и простоял, опираясь в стену. Слезы лились, и он вытирал их ладонью, плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он оплакивал каждую принесенную Тьме жертву, понимая, что в следующий раз он может и не справится с искушение убивать всех, кто попался ему на глаза.
Но как избавиться от Тьмы он не знал. Он по-прежнему чувствовал ее... Сытая и довольная Она задремала, свернувшись плотным клубком в середине груди так, где заканчиваются ребра...
И Вой не знал, когда она проснется снова.
В опочивальню княжич вернулся на рассвете. После того, как заглянул в мыльню и смыл с себя подохшую кровь. Окровавленную одежду он сжег в топке, когда грел воду...
Он слегка пошатывался... Златослава спала, всхлипывая во сне. А Вой ощутил острую, как шило жалость. Он помнил, как чуть не убил ее. Ее и своего сына... Еще немного и они стали бы первыми жертвами Ее жажды.
На столе стоял кувшин с питьем... Вой плеснул отвар в кружку, хлебнул, чувствуя знакомый привкус дурмана. Усмехнулся невесело. Вот и найден отравитель.
И выпил все до дна. Лучше жить в призрачной нереальности, чем снова и снова видеть перед собой людей с перерезанным горлом. Людей, которых он мог бы убить, если бы не удержал, вселившуюся в него Тьму... И, которых, возможно, убьет очень скоро...
Как ни странно, утром все стало не таким страшным. Воспоминания подернулись пеленой забвения. Пролитая кровь стала казаться не настоящей. Будто бы скоморохи устроили представление и облили все вокруг охряной водой.
Тьме дурман тоже пришелся не по вкусу. Она исчезла, оставляя после себя пустоту, которая ощущалась почти физически. Если бы не отвар, подавляющий волю и желание, Вой постарался бы избавиться от этого неприятного ощущения. Позвал бы Ее снова. Может быть.
Но сейчас он велел принести хлебного вина и крепкого пива. Побольше...
***
- Позволь мне потревожить тебя, муж мой, - Тенгюль осторожно заглянула в его опочивальню. - Я не займу много времени...
Князь улыбнулся и отбросил перо. Письмо можно написать и позже. Дела подождут, если его любимая жена пришла в его покои. Такое редко случалось.
По ханойским традициям жены жили в отдельно от мужа, в своих шатрах. И муж, выбирая, с кем провести ночь, приходил к своей избраннице, чтобы утром снова уйти в свой, мужской шатер. И хотя князь предпочел бы, чтобы жена всегда была рядом, он уважал ее желания сохранить память о своих корнях. Поэтому опочивальни у них были отдельные, пусть князь каждую ночь приходил к Тенгюль.
- Входи, родная, - он вскочил с лавки и, взяв жену за руку, провел ее в комнату. Сама она так и стояла бы на пороге. Усадил на лавку рядом с собой и спросил, - что ты хотела попросить у меня, любимая жена?
Тенгюль вздохнула и опустила лицо. Наедине с ним она никогда не скрывала своих чувств, показывая свое доверие. И сейчас князь сразу понял, что она чем-то очень сильно расстроена...
- Говори, - нахмурился он, - я обещаю, что сделаю все, что пожелаешь, чтобы улыбка вернулась на твое лицо, ночной цветок моей жизни...
За многие лета счастливой совместной жизни, он почти привык плести кружева из слов, как это было принято у ханойцев. И говорил почти не задумываясь.
- Меня беспокоит наш сын, - снова тяжело вздохнула Тенгюль, имя которой и переводилось с ханойского как Ночной цветок.
Князь ответил не сразу... Он понял о чем говорит жена. Ему уже доложили о побоище, устроенном Воем в овчарне. Он уже вызвал сына, чтобы спросить, какого лешего он порезал целую отару тонкорунных овец, которых он совсем недавно закупил за огромные деньги на развод, надеясь поправить финансовое положение княжества. Шерсть этих овец ценилась на вес золота.
Но Вой только отмахнулся от его претензий. Он был так пьян, что вряд ли, вообще, понял, о чем его спросили.
- Я выясню, почему он поступил именно так...Я потратил на эти овец почти все, что сумел скопить за несколько лет...
- Как ты можешь думать об овцах! - перебила его Тенгюл и всхлипнула, - наш сын все больше отдаляется от нас, муж мой. Он не вспоминает о прошлом, не думает о будущем. Он живет одним днем...
Она не укоряла, она жаловалась, надеясь на сочувствие мужа. Но он молчал. Потому что Тенгюль во всем была права. Это его вина, что сын вырос совсем не таким, каким его хотели видеть родители. Князь не знал, где он ошибся, и не представлял, как исправить эти ошибки.
- Ты говорил, что очень скоро все изменится. Вой обретет силу, которой нет ни у кого. И прославит себя и все наше княжество на все хорумское царство, - прошептала расстроенная Тенгюль, и умоляюще взглянула на князя. Ее глаза были похожи на чистейшие озера у подножия ханойских степных гор, наполненные влагой до самых краев. Именно там, на берегу хрустального озера, они и встретились.
Князь невольно потянулся, чтобы стереть прозрачную слезу, прочертившую тонкую дорожку по щеке любимой жены. Сердце щемило от жалости, от того, что он не смог сделать так, чтобы его Тенгюль, не пришлось испытывать эту страшную боль.
- Я обещаю тебе, - прошептал он, - скоро все так и будет. Наш сын станет вештом. И тогда все изменится. Мы будем гордиться сыном. А остальным придется считаться ним...
Он коснулся ее щеки кончиками пальцев. Тенгюль сразу же прижалась к его ладони щекой. Будто бы лаковый котенок.
- Тенгюль, - прошептал он хрипло, - моя Тенгюль... Я обещаю... все будет так, как ты хочешь...
Он обнимал ее так же крепко, как в тот самый первый день, когда увидел юную ханойскую принцессу. Она лежала у ног его коня, куда ее бросили воины, и смотрела на него умоляюще полными от слез глазами. Несколько дорожек припорошенных пылью, поднятой во время битвы, расчертили щеки тонкими полосами, вызывая в нем незнакомые до тех пор ощущения.
Тогда ему впервые захотелось стереть слезы с ее лица и сделать все, чтобы она никогда больше не плакала. Только улыбалась...
Сначала ему даже казалось, что все получается. До тех пор, пока не родился их первый сын. Слишком рано, чтобы выжить. Тенгюль плакала. А князь метался по горнице, мучаясь от бессилия. Он думал, что готов на все, лишь бы их ребенок жил, а слезы на лице Тенгюль высохли... Но когда Светлолика предложила обратиться за помощью к Тьме, понял, что не может переступить через эту черту. Пока он пытался убедить себя, что один раз ничего не значит, сын умер.
А он, как дурак, втайне даже обрадовался, что теперь ему не придется принимать трудных решений. Но это была всего лишь небольшая отсрочка.