Алёна Цветкова – Помещица (страница 6)
Пётр Андреевич хмурился: он не понимал, почему такая пустяковая рана, которая давно затянулась, привела к столь тяжёлым последствиям.
Я догадывалась, что причина не в ране, а в том, что тело для меня чужое, но молчала. Я вообще всё больше молчала, особенно после того, как несколько раз попала впросак, показав свою чуждость.
Например, когда я попросила Груню принести мне что-нибудь почитать, тут же прилетела матушка с вопросом, всё ли со мной в порядке. Прежняя Лариса Дмитриевна терпеть не могла чтение и брала в руки книги лишь по большой необходимости. Даже её молитвенник валялся где-то в тёмных недрах огромного шкафа.
Впрочем, этот момент оказался мне на руку: никто не заподозрил неладное в том, что я не молилась и не выказывала должного почтения Господу, хотя остальная семья была весьма набожной.
В другой раз я потребовала принести на завтрак капучино вместо кофе со сливками. Меня не поняли: оказалось, что кофе со сливками и есть «капуцинер», а про взбитое молоко здесь слыхом не слыхивали.
Таких мелочей было много. Я старалась не просить ничего, чего не могло быть в какие-нибудь средние века, но всё равно часто промахивалась. Быстро поняла: лучше молчать и ничего не просить, да и вообще ничего не делать. Потому что улыбалась и поворачивала голову я тоже не так, как раньше. Это нервировало моих близких, укрепляя их подозрения о моём душевном нездоровье, и меня тоже. Появился страх, что окружающие очень быстро догадаются: я не та, за кого себя выдаю.
О том, что мне грозит в таком случае, я думать не хотела. Вряд ли что-то хорошее.
Между тем слухи о моём сумасшествии, вопреки стараниям отца и доктора, стали просачиваться наружу и расползаться по салонам столицы. Поначалу шепоток звучал тихо и не особенно осложнял нам жизнь. Но постепенно голоса становились громче и слышнее, вызывая у родителя вполне обоснованное беспокойство.
Отец старательно скрывал от нас наличие такой проблемы: ни я, ни мама ни о чём не догадывались. Гром разразился примерно через два месяца после моего появления в новом мире, когда дни стали ощутимо короче, а утра — холоднее. До того, как прислуга растапливала печи, я мёрзла даже под пуховым одеялом, хотя до зимы было ещё далеко.
Отец зашёл ко мне в комнату сразу после обеда. Обычно он навещал меня по вечерам, а я притворялась уставшей, чтобы визит не затягивался. Несмотря на его доброе отношение и тепло в душе по отношению к нему, я всё равно боялась и не доверяла.
Как назло, в тот день я чувствовала себя скверно: шрам невыносимо зудел, в голове били колокола, а тело казалось слегка онемевшим, непослушным и ещё более чужим, чем обычно. Такое случалось нечасто, но подобное состояние неизменно откатывало моё выздоровление на несколько дней назад. Единственным средством от этой уничтожающей боли был обезболивающий укол, и я отправляла Петру Андреевичу записочку с просьбой о помощи.
— Лариса, дорогая, — отец присел в кресло и тяжело вздохнул, — сегодня утром пришло письмо от барона…
Бароном у нас называли моего будущего свёкра.
— Что ему нужно? — равнодушно спросила я.
Проблему предстоящего замужества за незнакомым человеком я пока не воспринимала как существенную. По сравнению с физическим здоровьем она казалась далёкой и чересчур мелкой, чтобы обращать на неё внимание. К тому же жених в последнее время не докучал визитами, и я почти забыла о его существовании.
Отец снова вздохнул и взглянул на меня виновато:
— До него дошли слухи о твоём… — он запнулся, — нездоровье.
— И что? — спросила я с той же интонацией.
Мне это было не особенно интересно. Больше всего хотелось выгнать отца из комнаты, попросить Груню зашторить окна, чтобы как можно меньше света проникало внутрь, и замереть, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Но я чувствовала: пока он не договорит, будет сидеть рядом. А голова так сильно разболелась, что ни о чём другом я думать не могла.
Отец вздохнул в третий раз и честно ответил:
— Они отказались от помолвки… Мне очень жаль.
Глава 10
Отец ушёл. Выглядел он растерянным и обескураженным, словно ждал от меня иной реакции, нежели равнодушное «Хорошо».
А я забыла о причине его душевных терзаний уже через минуту, сосредоточившись на своих физических страданиях. Велела Груне отправить записочку Петру Андреевичу, чтобы он пришёл как можно скорее. Я хотела попросить его сделать еще один обезболивающий укол. (
В последнее время доктор всё чаще отказывал мне в этой просьбе. Объяснял, что рана уже зажила, а боль, которую я испытываю, вовсе не физическая.
И сегодня, выслушав мою просьбу, он нахмурился:
— Лариса Дмитриевна, мне кажется, вы стали злоупотреблять моим хорошим к вам отношением. Не стоит так делать, — укоризненно вздохнул он, откинувшись на спинку стула, заботливо подставленного Груней. Доктор не признавал мягкие кресла, утверждая, что это вредно для спины. — Рана совсем затянулась, и ваше состояние не настолько тяжёлое, чтобы вы не могли обойтись без укола.
— Вы не понимаете, — простонала я, прикрыв глаза: даже тусклый свет, пробивавшийся сквозь задернутые шторы, вызывал резкую боль. — У меня страшная мигрень. Поможет только ваше волшебное лекарство!
— Раньше, до несчастного случая, вы не страдали головными болями, — обеспокоенно взглянул на меня Пётр Андреевич. Чуть привстав, пощупал приятно-прохладной ладонью мой лоб и задумчиво добавил: — Возможно, пуля повредила лицевой нерв…
— Скорее всего, — отозвалась я шёпотом. — Пожалуйста, доктор, помогите…
— Пётр Андреевич, — бесцеремонно вмешалась в нашу тихую беседу Груня. Когда доктор посмотрел на неё, выпалила: — Сейчас батюшка её приходил. Сказал, что господин барон разорвал помолвку…
— Это правда, Лариса Дмитриевна? — спросил он.
— Угу, — отозвалась я. — Только какое это имеет отношение к моей мигрени, Пётр Андреевич?
И снова вмешалась Груня:
— Они велели закрыть окна и позвать вас сразу, как ушёл их отец, — заявила она.
— И что?! — фыркнула я и повторила: — Какое это имеет отношение к моей мигрени?
— Лариса Дмитриевна, — в голосе доктора прозвучало сочувствие, — мне жаль, что вас так расстроило случившееся… Но, как я и говорил, вас мучает не физическая боль, а душевная. И лечить её нужно совсем другими способами… Я не стану давать вам обезболивающее.
— Пётр Андреевич, — я начала нервничать, — разве я много прошу? Всего лишь один укол…
— А сегодня утром, — опять влезла Груня, — матушка Ларисе Дмитриевне дамский журнал принесла. Так она его читать не стала, а попросила газету ей принести. И читала!
— Груня! — зарычала я. Вот ведь ябеда! И главное, не понятно, почему после её слов глаза Петра Андреевича подозрительно округлились. Это явно неспроста. Я опять прокололась на какой-то мелочи. До вчерашнего дня я газет не просила, просто не задумывалась о них... Решила заступиться за себя: — Да, читала! Должна же я знать, что в мире происходит. Что тут такого?
— А потом ещё фыркала, — Груня никак не унималась, — говорила, что надо пойти на бесстыжевские курсы!
— Бесстыжевские курсы?! — ошеломлённо округлил глаза доктор и растерянно взглянул на меня. — Лариса Дмитриевна?!
— А вы, Пётр Андреевич, больше Груню слушайте, — буркнула я. — Она вам ещё и не такое скажет…
Шокированный доктор продолжал смотреть на меня, растерянно моргая. Я пояснила:
— Не бесстыжевские, а Бестужевские. В газете новость была, что в Питере в Александровской гимназии открыли Высшие курсы для женщин, которые возглавил Бестужев. — И ляпнула прежде, чем сообразила, что именно говорю: — Моя прабабка там училась…
Меня словно ледяной водой окатило. Я замолчала, вытаращившись на доктора, прикусила язык до крови и замерла в ожидании его реакции. Но он был настолько ошеломлён «бесстыжевскими» курсами, что ничего не заметил.
Так мы и сидели молча… Минуты три, не меньше. Потом Пётр Андреевич очнулся первым:
— Кхм, — прокашлялся он и встал, — мне надо срочно поговорить с вашим отцом, Дмитрием Анатольевичем…
Стремительно умчался из комнаты, забыв свой кофр, который разложил на столе. Груня тут же подорвалась, сгребла все пузырьки и склянки, подхватила кофр и рванула вслед за доктором, отчаянно крича.
А я расстроенно сползла вниз с подушек… Надеюсь, меня не сожгут на костре, как какую-нибудь еретичку. Или не убьют каким-нибудь другим способом. Всё же 3октября 1878года (дату я подглядела в газете) — это не пятнадцатый век. А Российская империя — не Европа.
Зато мигрень прошла. И без укола.
Глава 11
Отец с матерью примчались через полчаса. И это даже хорошо: я не успела накрутить себя до полного отчаяния, хотя уже двадцать раз мысленно попрощалась с жизнью.
Матушка рыдала громко и отчаянно. Плюхнувшись в кресло, она закрыла лицо ладонями. Плечи её тряслись, а сквозь сжатые пальцы прорывались всхлипы, в которых при должном старании можно было различить слова молитвы.
Отец присел на край кровати. Бледный, резко осунувшийся, он сжал мою ладонь и молча смотрел на меня. А я не могла поднять на него глаза: мне казалось, что в его взгляде я увижу смертный приговор.