Алёна Цветкова – Помещица (страница 5)

Выходит, я не бесприданница, раз у меня есть поместье? Но ведь моё новое имя — Лариса Дмитриевна. Его так часто повторяли, обращаясь ко мне, что я уже почти к нему привыкла… И жених этот… И рана на лице…

Нет, мать с другим именем я как-то могла уложить в свои представления о новой реальности. Но угольная шахта и отец, который почему-то не умер, никак не укладывались — выпадали из бытия, как лишние шестерёнки из часового механизма…

Наверное, что-то отразилось на моём лице, потому что вмешалась старуха:

— Господин, вам лучше уйти… Госпоже надо отдохнуть. Ей слишком сложно понять то, что вы говорите…

И в этот раз она была права…

— Да, конечно, — кивнул отец и послушно отступил назад, выходя из круга света от горевшей в моём изголовье свечи. Пламя взметнулось, и я увидела, как в его глазах блеснули слёзы. Этот мужчина, считавший себя моим отцом, плакал…

— До завтра, дорогая, — попрощался он сдержанно, так и не пропустив выступившую влагу в голос. Но я-то знала: сухие слова совсем не означают «сухие» чувства. Я ведь сама была такой же.

Я ничего не ответила. Во-первых, была слишком растеряна. Во-вторых, напугана — слишком уж моё нынешнее состояние напоминало сводящую с ума галлюцинацию. А в-третьих, вдруг подумала: может, я и правда сошла с ума? Может, я на самом деле сейчас нахожусь в обычной больнице, а всё, что кажется мне реальностью, всего лишь горячечный бред?

И это объяснение выглядело куда правдоподобнее, чем попадание в пьесу.

Глава 8

Ночью я почти не спала, мучаясь от мыслей, тянущих в разные стороны, как рак, лебедь и щука. Они безжалостно раздирали мой разум на лоскуты, точно так же, как моя мать вчера терзала несчастный платочек.

С одной стороны, всё очень похоже на то, что в новой реальности я — бесприданница Лариса Дмитриевна. Всё на месте: и мать, мечтающая выдать меня замуж за богатого; и жених, глядящий на меня как на победный трофей; и даже рана на лице от пистолетной пули. Весь расклад — вот он, пожалуйста!

С другой, у этой Ларисы Дмитриевны есть отец, который её очень сильно любит. Я видела это в его глазах и уже не сомневалась: это точно не Кнуров. Потенциальный любовник никогда не смотрел бы на свою избранницу с нежностью и любовью, в которых нет ни тени сексуальной подоплёки. Так может смотреть только очень близкий мужчина — отец или брат.

С третьей, всё это могло оказаться горячечным бредом, родившимся в воспалённом мозге искалеченного в автомобильной аварии тела.

Впрочем, чем больше я думала, тем сильнее отвергала эту мысль. Во-первых, бред не мог быть таким реальным и осязаемым. Во-вторых, даже если допустить, что я лежу без сознания уже несколько недель, настоящая реальность всё равно должна была как-то проявиться: голоса, не вписывающиеся в галлюцинацию, странные ощущения… Хоть что-то должно было насторожить! Но ничего этого не было. Был лишь смутно запомнившийся разговор. Теперь я понимала, что это отец беседовал с доктором.

— Госпожа, — Груня хмуро смотрела на меня, — вы не спали всю ночь…

Не знаю, с чего она вдруг заговорила со мной после стольких дней молчания.

— Ваш отец велел говорить с вами, — ответила она на вопрос, который так и не прозвучал. — Хотя я думаю, это бесполезно. Ваш разум не способен понять мои слова…

— Я не сумасшедшая, — возразила я и добавила: — Я просто немного запуталась. Но если вы мне поможете…

А что? Это лучший вариант. Судя по всему, сиделку прислал Пётр Андреевич, а он утверждал, что она лучшая. Вероятно, умение не болтать лишнего входит в её обязанности, вряд ли кому-то из дворянских родов нужна огласка в таких непонятных ситуациях.

— Чем же я вам помогу? — усмехнулась старуха. — Я могу только подать судно, обтереть вас и проследить, чтобы вы выпили лекарство…

— Расскажите мне… что-нибудь, — поправилась я. Изначально хотела попросить сиделку поведать о моей семье, но испугалась, что она подумает, будто я ничего о них не помню, как сумасшедшая.

— Да что вам рассказать-то? — удивилась Груня, но всё же начала: — Вы в точности как ваша бабка. Я ухаживала за ней десять лет назад. И ещё тогда говорила себе: «Приглядись, Груня, к младшенькой дочке господина Бехтерева»

Бехтерева?! Я на миг отвлеклась от рассказа Груни, вспомнив вышитые буквы на платочке и крик той первой служанки: «Ангелина Егоровна!» Я-то думала, это она моё настоящее имя выкрикивала. А выходит — материно. Значит, моя матушка — Бехтерева Ангелина Егоровна.

— Уж больно вы на бабку свою похожи, — продолжала бубнить Груня, присев на край кровати. Ей явно хотелось поговорить, она так увлеклась, что забыла о привычных утренних процедурах. — Она тоже была красотка, каких поискать. И такая же шустрая и беспокойная, как вы. Только с головой совсем не дружила. Покуда дедушка ваш жив был, ещё куда ни шло. Любила его бабка ваша. И он её очень любил. Почитай, супротив родительской воли поженились. Она девка богатая была, с приданым, не то что ваш дед — голодранец без гроша в кармане. Хоть и дворянин…

Сиделка перевела дух и, вздохнув, добавила:

— Дочка у них родилась, матушка ваша. И тоже в мужья себе голодранца выбрала.

Она вдруг застыла на миг, затем резко подскочила и затараторила:

— Ой, заболтала я вас, госпожа! Негоже про господ такое говорить… Ох и дура же я…

Повинилась, взглянула на меня и выдохнула:

— Хорошо хоть, в голове у вас ничего не держится… Точь-в-точь как у бабки вашей. Поди, уж и забыли, что я вам тут распиналась?

Я машинально кивнула. Пусть сиделка не переживает о своих словах. Мне не нужны её оправдания, только информация без цензуры и время уложить в голове то, что я узнала о своей нынешней семье.

Выходит, моя бабка вышла замуж за обедневшего дворянина, но по большой любви. У неё было приданое, как минимум та самая угольная шахта, о которой говорил отец. После смерти деда, когда я была мала, бабушка сошла с ума. Мои родители отлично это помнят и, очевидно, боятся повторения ситуации.

Ещё я вспомнила панический страх в глазах служанки. Та действительно испугалась, подумав, что у меня «поехала крыша».

— Но вы всё же спокойная, — Груня, словно отыгрываясь за долгое молчание, говорила без перерыва. — А вот бабка ваша буйная была. Чуть отвернёшься, глядь, уж и нет её. Уже сбежала. По всему дому бегала, а ежели кто на глаза попадётся, то ударит, или пнет… И хохочет, заливается… А если нож найдёт или топор где ухватит, так и вовсе приходилось городовых на помощь звать: или себя, или кого другого поранит…

Она на миг замолчала, словно раздумывая, говорить или нет. Но всё же решилась:

— Хорошо, что у деда вашего пистолета не было… Батюшка ваш очень себя винит… Слышала я, как дитя малое рыдал, когда узнал, что с вами случилось…

— А что со мной случилось? — машинально спросила я.

— Ну так… — Груня вздохнула. — Вы как отцовский пистолет нашли, так стали баловаться… Матушку пугать… В братца младшего и сестрицу целиться… Говорить, мол, если их не будет, стало быть, все богатства вам достанутся. А потом случайно на курок нажали… И вот…

Она развела руками.

Глава 9

Груня оказалась страшной сплетницей и ужасной болтушкой, стоило ей понять, что откровения не выходят за пределы комнаты. Никакой системы в её рассказах не было: то она делилась чем-то действительно важным, то целый день рассуждала о том, что дочь кухарки собралась замуж за конюха, который ей совершенно не подходит, слишком хорош для такой дурочки.

Приходилось вылавливать информацию по крупицам. Тем не менее постепенно я узнала, что мой отец, Бехтерев Дмитрий Анатольевич, принадлежит к обедневшему дворянскому роду. Всё его имущество — усадьба где-то в глуши под Саратовом.

Матушке в наследство досталась угольная шахта. «Не бог весть какое богатство», — говорила Груня. Но позволяет семье жить без особой нужды. Дом в Москве у нас довольно большой, однако своего выезда нет, и отцу приходится добираться до службы на извозчике. Матушка от этого очень страдает, но, как ни старается, выкроить денег на содержание лошадей и кареты не получается. Особенно сейчас, когда нужно оплачивать пансионат для пятнадцатилетней сестры и учёбу в университете для семнадцатилетнего брата.

Я вернулась из пансиона два года назад. Очень быстро нашла жениха: молодого, но перспективного сотрудника императорской канцелярии. У него были и титул, и деньги, что очень нравилось моим родителям. А вот его родители смотрели на наш возможный союз без особого энтузиазма: по их мнению, невеста была ужасающе бедна. Потому я вбила себе в голову, что отец должен отдать мне в качестве приданого угольную шахту, и целый год изводила его требованиями.

Это порождало жесточайшие споры в семье: один из них и привёл к трагедии.

Поначалу жених навещал невесту, но после того, как его пару раз не пустили ко мне в комнату из страха, что он узнает о моём сумасшествии, перестал являться даже по приглашению, отговариваясь занятостью.

Это беспокоило матушку: она очень переживала за моё будущее. Груня слышала, как ее горничная говорила, мол, госпожа места себе не находит с тех пор, как случилась беда с её старшей дочерью. Матушка боялась, что жених откажется от сумасшедшей невесты.

Прошло ещё около двух недель, прежде чем мне сняли повязки с лица. Я по-прежнему лежала почти без движения и могла сесть лишь с помощью Груни. Кормить меня всё ещё приходилось с ложечки, руки слушались очень плохо.