Алёна Макеева – Отбросы (страница 5)

Мда, погодка была явно так себе. Я быстрыми шагами направилась к песочнице, где сидела Люся. Собака заметила меня и гавкнула, отчего я резко остановилась в шаге от бомжихи.

– Тихо! – зашипела бомжиха на собаку. – Извините, мешаем, да? – Обратилась она ко мне, – мы уходим уже, – и вышла под проливной дождь.

– Подождите, – остановила я ее, – вернитесь назад, а то промокните окончательно. Я Вам поесть принесла, – протянула я пакет, – тут суп горячий и кофе, и собаке пара консервов.

Бомжиха замерла на месте, собака, как будто бы понимая, что я принесла еды, радостно завиляла хвостом и ринулась лизать мне руки.

– Полкан, – одернула ее Люся, – отстань от человека.

– Да ладно, – погладила я добродушную морду, – у меня тоже собака была.

– Да, я знаю, – вернулась Люся под грибок, – лабрадор Тобби.

У меня от изумления глаза полезли на лоб.

– Да Вы не стойте под дождем, заходите, я чистая, Полкан тоже, – протянула мне Люся сухую картонку. Я села.

Люся достала из пакета суп и одежду:

– Это мне? – удивленно уставилась она на меня.

– Да, – стыдливо кивнула я, глядя на ее радость. – Не новые, конечно, но хотя бы согреетесь.

– Ой, да что Вы! – натянула Люся кофту и дождевик. – Спасибо Вам огромное! Такой щедрый подарок, – укуталась она и стала жадно есть суп, закусывая получерствым хлебом.

– Как вкусно, домашний, – протянула она, жуя, – спасибо Вам большое. Сто лет домашнего не ела, все же ресторанная еда, что мне Глебушка приносит, какая б вкусная она ни была, не сравнится с домашней, правда? – добродушно и благодарно улыбнулась мне Люся.

– Наверно, – улыбнулась я ей в ответ.

– Вы меня простите, Надежда, – обратилась ко мне Люся по имени, вот бы не подумала, что она меня знает, – Вы из-за мужа так убиваетесь, да?

Я открыла рот от изумления.

– Я просто слышала, как вы поругались, когда он еще в апреле приезжал, – пояснила Люся.

Я лишь тяжело вдохнула и опустила глаза.

– Вы меня простите великодушно, прошу Вас, – застеснялась бомжиха, а я уже даже перестала обращать внимание на ее высокопарный слог, – мне кажется, он Вас очень любит. Иначе б зачем пытался Вас вернуть, приезжал бы так часто с цветами, зная, что Вы его не пустите на порог.

– Он мне изменял, – отстраненно выдала я.

– Мне тоже муж как-то изменил, но очень каялся, я простила, и мы душа в душу прожили много лет, – задумчиво выдала она. – Извините, что лезу не в свое дело, – тут же осеклась Люся.

– Вы замужем? – удивилась я изрядно.

– Вдова, – тяжело выдохнула Люся. – Пять лет уж как.

– А можно вопрос? – не выдержала я, повернулась на Люсю.

– Конечно, – улыбнулась она и принялась за второй стакан супа.

– Глеб сказал, что у Вас дочь есть, – не знала я, как спросить, какого она делает на улице.

– Хотите спросить, почему я здесь живу? – выдохнула она.

– Это не мое дело, конечно, – поняла я по ее лицу, что тема для нее не простая.

– Ой, да ладно, – махнула она рукой, – да, дочка есть, – перестала есть Люся, глядя перед собой в одну точку. – Муж когда умер, я на пенсию вышла через пару лет, дочка уже взрослая была, внучку мне уже родила, но развелась, нерадивый мужик ей попался – пил, гулял. Верочка вышла замуж второй раз, хороший мужчина, правда, – замялась Люся, – он из ближнего зарубежья, – поджала она губы.

– Ясно, – усмехнулась я.

– Жить негде, поэтому все и поселились в двушке, которую мы с мужем еще получали. Тесно, конечно. А они ж молодые, сами понимаете, девочка, внучка моя – Леночка – мешала им, я и забрала ее к себе в комнату жить.

Меня передернуло при этих словах. Конечно, я понимаю и про дело молодое, мне-то сейчас тяжело, чего греха таить, но чтобы дети мешали – это уже перебор.

– Леночка очень собаку хотела, а ей не давали заводить, она как-то принесла щенка домой из школы. Ее отчим ругал страшно, даже ударил, а я заступилась: не смей, мол, бить ребенка, своих роди и воспитывай, как знаешь. Он тогда на меня накинулся, что я уже старая, да ничего в жизни не понимаю. Я взяла и назло ему собаку-то и оставила. А он злобу на меня затаил, давай дочь против меня науськивать. То я не то мясо приготовила, он мусульманин, такое не ест, то я супы не те варю, то убираюсь не так, то молиться ему мешаю, то еще что-то. Я и возмутилась, что, мол, купите себе жилье, да и стройте свои правила. Ой, что тут началось, – покачала головой Люся, – зять дочку доводит, то не разговаривает с ней, то ночевать уходит не пойми куда. На Леночку орет, не останавливаясь. Дочка на мне срывается, мол, свою жизнь прожила уже, мою не ломай. Стали мы раздельно питаться, но все сложнее жить было. Я уж старалась из комнаты не выходить, когда они дома, а то от меня воняет им, видите ли, собака им все мешает, хотя он из комнаты ни шагу. А как-то пошла с Полкашей гулять, зять возьми, да и поменяй замки в квартире, мол, с собакой не войдешь. Пришлось оставить его, – потрепала она пса по шерсти. – Леночка плакала жутко, но что сделать?! А потом знаете, посмотрела я на это все и подумала, что и правда, сколько мне еще осталось? Пять-семь лет? А дочери я всю жизнь ломаю, она и исхудала уже от стресса, так что собрала я вещи и уехала к знакомой на дачу, сторожем работать в садоводстве. А что, хорошо: воздух свежий, работа есть, крыша над головой есть, даже огородик небольшой завела, и никому не мешаю, – улыбалась она. – Осень-зиму я пережила, а по весне мою сарайку спалили, потому что дачники не хотели ЧОП нанимать, я ж есть. Председатель все навязывал услуги охранников, а дачники за меня горой стояли. Вот чоповцы и спалили, спасибо, мы с Полкашей живы остались. Но идти было некуда, так что вернулась я в родной дом, а дочка беременная, зять меня на порог не пускает: куда, мол, старая, и без тебя места мало, его мать приехала с детьми помогать. Вот так я и осталась на улице. Зато хотя бы на внучку смотрю, у них дом вон за забором. Подходить я не решаюсь, а так, издалека, – дрогнул голос Люси, и она утерла слезу, поджав дрожащие губы. – Да и… – махнула она рукой, – грех жаловаться.

– Но подождите, – сидела я, оторопев от такого рассказа, – но это же Ваше жилье! Почему какой-то… – сдержалась я, чтобы не выругаться, – позволяет себе так с Вами обращаться. А дочь? – возмутилась я, переваривая услышанное.

Люся лишь пожала плечами.

– А почему Вы в дом престарелых не уедете? Еще куда-то на работу устроиться? – стала придумывать я варианты.

– Да куда мне, доченька, – доела уже холодный суп Люся, – документы ж сгорели. Хотела восстановить, но справка нужна от участкового, что я тут жила, так он, окаянный, денег с меня требует – пятьдесят тысяч, – тяжело выдохнула она. – Я вот пенсию коплю, к концу лета накоплю нужную сумму, даст Бог, и что-то буду думать. Ой, Ванька – паразит, Христа на него нет. Как был хулиган, так и остался. А я ведь поваром работала в школе вон той, – кивнула она на мою гимназию, – все его подкармливала, родители ж у него алкашами были, он в старенькой одежде ходил, вечно голодный. Вот и отплатил добром.

Я онемела.

– Людмила Иванна? – уставилась я на нее. – Я ж училась в гимназии, Вы ж булочки с сахаром сами стряпали, – узнала я в старой женщине когда-то молодую, добродушную и заботливую повара.

– Да, Наденька, я это, – стыдливо спрятала она глаза. – Бомжом стала, – сжалась она в комок. – Дожила, – снова тяжело вдохнула она, пряча глаза.

– Людмила Иванна, пойдемте ко мне, решим мы как-то вопрос Ваш, – подскочила я.

– Да нет, Наденька, – стала отмахиваться от меня повар, – все хорошо у меня, все хорошо, родная.

– Подождите, – только дошло до меня, – участковый – Ванька-Встанька что ли? – вспомнила я, что училась с оборванцем из семьи алкашей, которого всегда подкармливали в столовой, он по три порции съедал. Его все били нещадно, а он только встанет, отряхнется и снова в драку лезет, поэтому его так и прозвали.

– Он, да, – махнула рукой с досады Людмила Иванна.

– Вот говнюк, – выругалась я и поежилась от порыва ветра. – Ну я ему задам, – вылетела я из-под грибка и со всех ног кинулась в коморку участковых в соседнем доме. Правда, в это время там уже никого не было. Хотя участковых наших постоянно не было на месте, по словам соседей, то они у хачей в чебуречной пропадали, то в сауне у Ашота с проститутками зависали. В общем, особо не напрягались, как они говорили – крышевали все злачные места района.

Когда я вернулась, Людмилы Иванны под грибком уже не было, «домик» ее тоже был пуст, так что я просто поднялась домой. С меня градом текла вода. Вышла я без зонта, так что из-за пробежек под дождем была сырая насквозь. Но меня мало волновал этот факт, меня убивала ситуация, о которой я узнала. Вот где справедливость: повар, которая все десять классов кормила оборванца завтраками, обедами, ужинами и домой еще давала, чтобы Ванька-Встанька сестру младшую покормил, а он ей даже какую-то вшивую бумажку дать не мог, подлец. А дочка тоже молодец, как так можно было поступить с родной матерью?! Да у нас в школе все знали, что, если что-то не так, иди к Людмиле Иванне, она все разрулит и успокоит, накормит еще. И Верку я знала, она, правда, была на пять лет младше меня, но всегда королева – с бантами, красивые юбочки, блузочки, мать с нее пылинки сдувала, и на тебе, вот так поступила.