Не уловить сокровенного призвука?
Чуткость мудрее, чем страх.
Музыка сердца скорбящего Ангела,
Лирой небесной ты в гроте царишь
И украшаешь тончайшей огранкою
Голос любви. Ярким пламенем факела
В нём воплотился Париж.
Музыка Ночи поведает вечности
Тайну Прекрасного и Красоты.
Автор исчез, но призыв к человечности,
Гимн и влюблённым, и ждущим сердечности
Будет звучать с высоты.
Двести десять граммов любви
Обнимаю тёплый конверт
Нежно-нежно, словно младенца.
На бумаге белей полотенца
Проступают линии черт.
Безмятежно дышит пунктир,
Тихо дремлют буквы и строки.
Будут люди добры иль жестоки?
Как их примет мыслящий мир?
Двести десять граммов. Квиток.
Пропустило сердце два такта.
Бандероль. Получатель – редактор.
Застревает в горле глоток.
Беспокойно в мыслях опять
Проверяю рукопись. Помню
Каждый лист, каждый знак. Может, скромно
Отступиться? Нет, ни на пядь!
Мой ребёнок, опыт и труд.
Неужели, взяв из конверта,
Не оценят его, лишь повертят
И бесстрастно в пыль разотрут?
Травит душу плен паутин
Тех видений, сном отягчённых…
Душу в граммах измерил учёный
И заверил: двадцать один.
Что же, правда – там, в облаках.
Всё возможно разве исчислить?
Вес имеют ли чувства и мысли?
Неизвестно. Только в руках
Двести десять граммов любви,
Размышлений, грусти, надежды.
Да прошествуют мимо невежды!
Мой малютка, ну же, живи!
Пронзительность
Так неотступно юный майский дождь
В ночные окна до утра стучится!
На сердце поднебесья он похож,
Что, разбиваясь, вниз бесстрашно мчится.
И я с мятежным ливнем в унисон
Зову, собрав все силы воедино,
Тебя, мой невозможный лучший сон.
Не верю, что судьба непобедима!
Лечу, сметая грусть, сомненье, страх,
Неистово доверчивой стихией —
Румянец лишь пылает на щеках,
Да в небе блещут отсверки сухие.
И – вдребезги! Любовь, ты рядом… Но
Так прочен лёд прозрачный и неталый:
Закрыто неприступное окно,
Ты сладко спишь под снежным покрывалом…
Последний шанс на взгляд, на жизнь!.. И в крик
Сливаются пронзительные струи…
Дробят их стёкла в брызги – и твой лик 
