Алёна Ершова – Сказки Бернамского леса (страница 22)
Ярость не успела коснуться сердца. Мир, поплыл, подернулся сизым туманом. Чувства схлопнулись. Гарольд словно отделился от себя самого. Отстраненно, глядя со стороны он увидел, как срывает с собственных плеч плащ Левиафана. Древняя ткань бьется словно парус.
Взмах, и Ребекка спелената от плеч до ног. Глаза ее стекленеют, а изо рта, жужжа, кубарем вылетает огромная муха. Хлопок крепких мужских ладоней и насекомое падает на пол, оборачивается белым червем. С поразительным спокойствием лэрд давит насекомое ботинком. Хруст раздается, как гром.
На полу, из лужи закручивается в воронку ветер. Проносится по гостиной, круша все кругом, и, выбив окно, вырывается наружу. Ребекка сломанной куклой падает на пол. Сердце делает новый удар и на Гарольда обрушивается опаляющая боль утраты.
Сотканная сердцем алая нить вырывается огнем, выжигая комнату дотла. Со звоном лопаются струны внутри рояля. Занавески осыпаются сизым пеплом. Внутри неистово свирепствует дракон, желая вырваться наружу.
Удивительно, но дракон услышал человека, принял его волю. Только боль от этого не стала меньше. Захотелось кричать, разорвать горло отчаянием, но тишина вокруг настолько густая, что пробиться сквозь нее невозможно. Вздохнуть невозможно. Лишь рык низкий, утробный вырвался наружу.
— Сир!!! – в гостиную выбежал гроган. — Я отыскал, нашел! Ради этого мисс хотела попасть в библиотеку. — Он протянул вырванный из книги старый пергамент. — Ее имя Эйрмед!
Горло сжали тиски. Гарольд взял пергамент. Руки его тряслись. Это ведь он запретил дому пускать Энн в библиотеку. Из-за его страхов и предубеждений Энн не узнала свое имя. А теперь поздно.
Чувство вины накрыло с головой. Поздно. Имея в запасе вечность, он поскупился на несколько часов тому, кто, действительно, нуждался в его помощи. Мир сузился до ладоней, которыми он закрыл лицо.
— Сир, — голос грогана прорывался сквозь толщу отчаяния, — замок говорит, что алая нить, что спрялась в вашем сердце, теплится. Замок позволил мисс Пуст развести костер и взял ее под защиту рода Хредель. И… и замок утверждает, что защита рода все еще простирается над ней… как над живой.
Из всего потока слов Гарольд понял лишь последнее. Почувствовал той частью души, что ему не принадлежала более.
Зверь в ответ довольно заурчал, заворочался внутри, призывая поторопиться.
— Мне нужно домой, — безжизненный голос Ребекки Сомерленд был ответом на его мысли.
— Потерпишь, — произнес лэрд и сам поразился, насколько спокойно вышло.
Молнией блеснула совершенно дикая идея. Он подхватил безучастное тело невесты и широким шагом вышел во двор. Минутой спустя в закатное небо взмыл алый дракон. В когтистых лапах, безвольно висело тело Ребекки. Лишенное души и при этом живое.
XI. Тропою вирда
До Бернамского леса Энн доехала без проблем. Дорога позволила успокоиться, собрать разметавшиеся мысли.
Машину пришлось оставить на специальной парковке у небольшой гостиницы. Мало кто из людей осмеливается нарушать границы сидских земель. Но среди тех, кого манят Холмы, редко встречаются безрассудные глупцы, готовые на своей шкуре испытать гнев Лесного Царя, осквернив дивный воздух машинным чадом, шумом или мусором. Хотя бывают… о них потом пишут в страшных сказках. Говорят один турист уже тридцать лет подряд каждое утро находит на своей подушке зловонную кучу мусора. А стоило всего-то один раз на барбекю съездить, развести костер, да не убрать за собой...
Энн подхватила стиральную доску и бодро зашагала в сторону Бернамского леса.
Всем известно, что в Сид ведет не тропа, а намерение. Однако туатам и этого не нужно, дорога сама появляется у них под ногами.
Энн прикрыла глаза, вслушиваясь в шепот леса. Вот кто-то из вольных ветров признал ее, растрепал волосы, охладил кожу. Вот трава потянулась из тьмы земли к яркому солнцу, птицы понесли вглубь чащи весть о ее прибытии. Вскоре она дойдет до Лавады. Может, и он покажется. Хотя лучше бы не бередил душу. Вновь же, не захочет отпускать, притянет, пленит. Терзайся потом века напролет. Ни забвения тебе, ни перерождения. Порой Энн казалось, что племянник ее так наказывал…
Откинув дурные мысли, сейдкона наконец уловила шум ручья, притянула его мысленно и уверенно пошла на звук. Пара шагов и перед ней бурлит прохладой неистовый поток. Вьется, искрится, блестит на солнце. Сейдкона не выдержала, скинула туфли, опустила разгоряченные ступни в прозрачную воду.
— Смотрю никуда не торопишься, дочь Диан Кехт.
На противоположном берегу стояла прекрасная, как все сиды, женщина. В руках она держала огромную корзину с бельем. Однако, с первого взгляда было понятно, что это не простая прачка с Холмов.
Сейдкона пробежала взглядом по бронзовой коже банши, по ее зеленой мантии, украшенной вышитыми журавлями, по смоляным волосам, убранным против обыкновения в сложную прическу, задержала взгляд на серебряном серпе, заткнутом за пояс и почтительно склонила голову.
— Тот, кто не находит времени порадоваться жизни, уже мертв. Светлого дня тебе, госпожа Этэйн.
Банши в ответ лишь хмыкнула.
— Поможешь мне? — спросила она, указывая взглядом на корзину. Энн кивнула, а после спохватилась и протянула стиральную доску.
— У меня дар тебе и поклон от замка Дантаркасл.
— Ого! — Брови Этейн удивленно взметнулись вверх. — Ты знаешь дорогая, что это значит?
Энн пожала плечами.
— Тебя приняли в род Хредель, и попросили заступиться. Но для этого должно быть тройное согласие: хозяина, очага и крова. Кров преподнёс банши дар, очаг позволил себя разжечь, а вот хозяин еще не сказал своего слова… Вообще-то у людей обычно всё, наоборот. Но ты подменыш, почему бы и ритуалу не пойти иначе. Но вот успеет ли сир Хредель, не знаю. Дождешься его?
Энн хотела было поинтересоваться, какое слово должен сказать дракон, но все вопросы застряли во рту, стоило увидеть, как туата вынимает из корзины ее желтое платье, перепачканное кровью. Банши тем временем молча передала ей остальное белье, а сама принялась отстирывать бурые пятна.
Энн сглотнула и взяла первую рубаху. Окунула ее в ледяную воду.
Долгое время они работали молча. Огромных усилий стоило сейдконе собрать мысли и перестать коситься на окровавленное платье.
— Можно спросить? — прервала она тишину.
Этейн подняла на нее понимающий взгляд. Однако Энн помнила, зачем пришла.
— Ребекка Сомерленд. Как она обманула смерть, а главное зачем ей лэрд Хредель?
— Не о себе печешься? — банши разложила мокрое платье на камнях, достала из поясного мешочка золу и густо засыпала кровавые пятна. Энн убрала упавшие на лоб волосы и глубоко вздохнула, не в силах отвести взгляд.
— Тебе ли не знать, почтенная Этэйн, что смерть не конечна. А вирд мой еще не определен, раз ты все не оставляешь надежды отстирать мою одежду. Сейчас важней другое… — Энн вдруг вспомнился Гарольд, таким каким она увидела его этим утром. Огромный мощный пылающий дракон. Хотела бы она увидеть его полет еще раз, услышать рокочущий голос, от которого встают дыбом волоски вдоль позвоночника и немеет под коленями… Может, и встретятся еще. Сейчас главное понять, насколько серьезна угроза. Ведь если Ребекка имеет право на месть, то помешать ей не смогут даже боги.
— Верно. Радует меня, что туата ты все же больше, чем человек. Той, что нынче зовется Ребеккой, никто из банши не помогал, и кровную месть роду Хредель она исполнила полтысячелетия назад. Но Гарольд слишком ценная добыча, чтобы его так просто отпустить… Ей помогла Нора. Твоя подруга желает получить магию твоей души.
— Хорошо, что это не месть. Благодарю тебя госпожа Этейн, — Энн отжала кипенно-белую рубашку. Кинула ее на благоухающий куст шиповника, поднялась и поклонилась, а когда подняла голову берег ручья был пуст. Сейдкона тряхнула головой и отправилась к восточному краю леса. Мысль о предательстве Элеоноры следовало переварить. Желательно в одиночестве.
А на берегу, невидимая никем Этейн, упорно терла платье о доску, потом не выдержала и в сердцах отбросила его на камени.
— Проще новое взять, чем это отстирать!
После утерла рукой вспотевший лоб, немного подумала, дотронулась до одного из своих узоров, прошептала одной ей известные слова, и вот уже забил белыми крыльями белый журавль.
— Лети к Холму Макниа, скажи Лаваде, что я не смогла отстирать платье.
***
Вереск благоухал. Энн дотронулась до шелковых цветков. Она любила растения. Знала каждое по имени и грустила, что не может дотянуться до своей прежней магии.
По пальцам деловито поползла усыпанная солнечной пылью пчела. Энн повернула руку, любуясь красавицей.
— Опаздываешь, — Нора вскинула руку. В сейкону полетела пыль из сушеных трав. Душистое облако спеленало Энн, лишая воли. Перепуганная пчела взвилась ввысь, погудела и умчалось прочь.
— Каждый раз поражаюсь тому, что ты можешь пройти по лугу, не собрав ни единой колючки. И пчелы тебя не жалят. Хоть пальцами дави… со мной вот не так. – Нора обошла подругу по кругу. — Стоит начать собирать травы, как они набрасываются неистовым полчищем. Приходится нанимать ребятню. Но ты знаешь, это не то. Гораздо лучше, когда зельевар сам лишает стебель жизни… — Она помолчала, глядя сквозь Энн, словно решала для себя очень сложную задачу. Потом опомнилась и с жесткостью, свойственной тому, кто ступил на тернистую тропу, но до последнего боится пройти по ней до конца, произнесла: — Ты ведь знаешь состав травок, что я в тебя кинула. Естественно, ведь тебе одной известны абсолютно все лечебные травы мира. А ты этими знаниями даже не пользуешься.