Алёна Ершова – Сфера времени (страница 80)

Беда не обошла стороной и семью воеводы. Сам он, действительно, как заговоренный был, а вот Настасья пришла к монахам среди первых. Заодно пожаловалась, что, мол, сыновья-то в поход ушли с Давидом Юрьевичем, а невестки, что хозяйство ведут, приходить не хотят и детей не ведут. Боятся, не верят. А через неделю заболела внучка Ильи. И как ей не пытались помочь, выходить девочку не удалось.

После похорон воевода сгреб в охапку внука и, несмотря на крики и причитания невестки, принёс на княжий двор. А после не отходил от мальца ни на шаг. Но парень полежал в жару два дня и выздоровел. А через седмицу и язвочка подживать начала.

Это были самые тяжелые два месяца во Фросиной жизни. Она вымоталась и морально, и физически. Если бы не мать Фотинья, то молодая княгиня забывала бы поесть и засыпала бы прямо за рабочим столом. Но в один из июньских дней стояла поразительная тишина. Сначала никто не понял, что произошло, но потом Ретка, прикрыв свои зелёные глаза, прошептала:

— Перебор колокольный ни по ком не звонит.

Болезнь ушла.

Владыка Василий пребывал в душевном разладе. То, что произошло в Муроме, настораживало. В город пришла оспа. И с этим как раз всё было ясно, привычно, почти нормально. Не чума и слава Богу! Но отчего хворь спала за неполных два месяца, не тронув и десятой части города, было не понятно, а значит, опасно. Прихожане сказывали, что игумен Борисоглебского монастыря осмелился лечить оспу нечистыми коровами, а некоторые говорили, что в той лечебной мази был яд гадюки, кровь, внутренности и экскременты летучих мышей, и слезы слепых щенят. По слухам, придумала рецепт княгиня Ефросинья. «Эта может», — митрополит покривился, выслушав очередное донесение. С одной стороны, следовало лишить игумена сана за связь с нечистой и противостояние воле Господней, а княгиню от церкви отлучить. Но с другой стороны, жалобы все шли исключительно от боярских семей. А от посадских, напротив, молебны благодарственные. Леченье то помогало. Митрополит никогда не был глупцом и прекрасно понимал причины, по которым верхушка пытается уничтожить супругу Давида. Но пока оставался непонятным расклад сил в Муроме. Да и что на Руси князья делают с неугодными епископами, митрополит прекрасно знал. С другой стороны, с боярами договориться было проще, чем с новоиспеченным правителем. Однако, чтобы не навлечь на себя гнев Давида, следовало загребать жар чужими руками.

Подумав, владыка пригласил особо преданных церковников и несколько раз «случайно» обмолвился о том, что его беспокоит, как целительница рязанская во время хвори себя повела. А дальше каждый додумал сам. По городу прокатилась волна обличающих проповедей.

Давид приехал к празднику Иоанна Купалы. Лишь разбили печенегов, так сразу домой и засобирался. И как ни уговаривал его молодой князь Ярослав в Киев идти под батюшкиными знамёнами, не согласился.

— Супруга у меня в тяжести, а город бояре раздирают. Как бы пока я на чужбине воюю, дома не лишиться.

Прибыл Давид в Муром по обычаю своему без предупреждения. Однако его ждали. «Видимо, кто из дружины весть послал», — помыслил князь, аккуратно правя коня сквозь ликующую толпу. Дружина молча разъезжалась по домам. Когда конных осталось меньше десяти, уже у самого подъезда к Воеводовой горе, кто-то из толпы возьми да крикни: «Пока князь воевал, его супруга мор на город пустила!» И чуть дальше другой: «На ведьме женат! Игумена и того чертовка ворожбой заморочила!» И сменилось настроение: если у первых ворот да на посаде народ ликовал, то у горы возмущенно бурлил. Въехал Давид через мост, а там, на площади, бояре встречают. Шапки сняли, в пол кланяются:

— Смилуйся! Избавь нас от бабы-дуры! Мочи нет терпеть!

Нахмурился князь, брови сдвинул, поводья сжал да так, что пальцы побелели.

— Вы чего тут балаган устроили, а мужи думные? Али, где гридница, забыли?

— Помним, княже! — на разные голоса прогудели старцы.

Подъехал князь к терему, ни Ильи не видно, ни Фроси. Сдавило горло, заиграли желваки. Где все? Что случилось?

Поднялся по ступеням резным, вошел в гридницу, сел на кресло высокое. На второе глянул — пустое. Бояре стоят, по обе стороны хором. Бороды вздыблены, брови лохматы.

— Где жена моя Ефросинья?

— А где и положено бабе быть. Наверху. В светлице.

Князь снова огляделся: кого б послать, проверить. Но ни Ильи, ни Юры рядом так и не оказалось. «Точно, лихо какое-то творится».

— Позови княгиню! — крикнул он холопу. Но боярин Богдан оттеснил слугу от дверей и запер на засов.

— Не надобно, княже. Всё с женой твоей хорошо, крест даю. А вот тебе лучше выслушать нас.

Боярин Позвизд кивнул Богдану и дальше уже продолжил сам:

— Княже, готовы мы все верно служить тебе и тебя самодержцем иметь, но не хотим, чтобы княгиня Ефросинья повелевала нами и женами нашими. Если хочешь оставаться на столе Муромском, путь будет у тебя другая княгиня. Выбери любую из дочерей наших или сосватай в других землях — всё одно. А Ефросинью сошли в монастырь. Мочи нет терпеть управство её.

— Илья где?

— По сёлам поехал, как засеяны поля, проверять, — услужливо подсказал кто-то из присутствующих.

Давид отметил, насколько всё слаженно выходит. Он только вернулся, что в городе творится, не знает. Где верные ему люди, не понятно. Фрося заперта отдельно. Что остаётся? Оружие. У него меч, у бояр только ножи. Но всё равно не отобьется. Много их. А значит…Что значит? Фросю он этим коршунам всё равно не отдаст! Что бы там ни произошло у них.

— Чем же жена моя вам не люба? — вкрадчиво спросил Давид.

Боярин Ретша покачал головой.

— Э, не, княже. Не важно, чем она люба или нет. Важно, что княгиней она более не будет. А вот ты свою судьбу сейчас сам решай.

Сказано слово. Озвучено требование. Или Фрося, или стол Муромский.

— Ну что ж, старцы градские, — Давид встал с места и недобро прищурился. «Прав был Всеволод. Давить этих гнид надо». -Слушайте слово моё. С супругой своей я браком нерушимым венчан. Перед алтарём я обещанье дал в верности и любови, а также, что не отпущу до самой смерти. Вам же я таких клятв не давал.

Дверь грохнула, засов скрипнул. Кто-то явно пытался попасть вовнутрь. Давид улыбнулся, и от улыбки этой спины боярские вспотели.

— Так вот он, стол Муромский! — князь показал на резное кресло. — Кто из вас самый знатный? Самый родовитый? Владейте!

Выбитая дверь упала, и в гридницу влетел Илья с посыльным пареньком.

— Давид Юрьич! — отрок пригладил растрепавшуюся гриву. — Игумен Борисоглебского монастыря совсем плох. Причастился уже. Сударыня Ефросинья, как узнала, туда сразу направилась, а мне велела тут дожидаться.

Давид рыкнул:

— Сама? Верхом? Город, что котёл, бурлит! А она в тяжести помчалась невесть куда?!

— Не беспокойся! — Илья положил руку на плечо князю. — Не одна. За ней с Пасхи тенью емец Харальд ходит. Охраны лучше не сыщешь.

Фрося сжала иглу настолько сильно, что та лопнула. Мысли уже битый час ходили по кругу. Толку только от этого анализа ноль.

Матушку Фотинью с утра вызвали в монастырь, что-то там неотложное случилось, Илья еще вчера уехал по сёлам самолично проверить посевы хотя бы в ближайших из них. Отец Никон совсем плох, борьба с этой оспой треклятой лишила его последних сил. И вот сегодня стоило ей остаться практически одной, в светлицу ввалились бояре. Уверенные, надменные, наглые. Расположились, выход перекрывая, оттеснили женщин, встали, свет оконный загораживая. Фрося испугалась. Многих сил ей стоило встретить гостей непрошенных спокойным взглядом да бровями, недоуменно вверх поднятыми.

— Утро доброе, мужи княжьи, отчего в такую рань пожаловали да на половину женскую?

Бояре переглянулись, и Ретша Ольгович картинно поклонился.

— Госпожа Ефросиния! Весь город и бояре просят у тебя: дай нам, кого мы у тебя попросим! Мы все хотим, чтобы князь Давид властвовал над нами, но жены наши не хотят, чтобы ты господствовала над ними. Возьми, сколько тебе нужно богатств, и уходи, куда пожелаешь!

Фрося во все глаза смотрела на делегатов и судорожно соображала, что ей в этой ситуации делать. Уж точно манипуляция на тему «Обещайте мне дать всё, что пожелаю» и пожелать Давида, не пройдёт. Все же он человек со своими планами и амбициями, а не переходящее красное знамя. Как назло, иных умных мыслей в голову не приходило. Придётся играть, чтобы получить отсрочку.

Испуг и удивление даже изображать не пришлось, стоило лишь немного ослабить контроль над эмоциями. Щеки побледнели, глаза опустились в пол.

— Что ж, воля ваша… Не надо мне золота да серебра, как скажет супруг мой, так и будет. Если Давид сам захочет жену новую, ни слова против не скажу.

— Вот и ладненько, — боярин Позвизд сладко улыбнулся. — Князь в город въехал, сегодня и решение примет. А тебе всё же лучше уйти самой. Подобру-поздорову, а то ты ж знать не можешь, какое решение князь примет.

Бояре, довольно гудя, вымелись вон. Фрося в изнеможении села на лавку. Голова кружилась, тошнота подступила к горлу. «Может, действительно проще уйти? Всё же история наглядно показывает, что трон важнее семейных уз. А уговорить? Уговорить любого можно». Фрося вздохнула, размышляя. Ждать решение Давида или действовать самой? Нет, от добра добра не ищут. Вроде бы муж ни разу не дал повода усомниться в себе, но она прекрасно понимала, что на кону у него сегодня будет очень много. Город или жена? Власть или семья? Муром-то один, а дев на выданье пруд пруди.