Алёна Ершова – Чертополох и золотая пряжа (страница 18)

Давину больше всего страшила эта часть обряда. Если о жертве, клятвах и испытании огнем и хлебом ей подробно поведала матушка, то о том, что творится за закрытыми дверями покоев, лишь упомянула вскользь. Мол, ничего не бойся и слушайся во всем супруга. Он знает, что делать. Но как супруга, спрашивается, слушать, если он запер покои и едва дошел до кровати, рухнул да заснул сном беспробудным?

Молодая королева походила вокруг да около, потрясла мужа за плечо, похлопала его по щекам, но, не дождавшись никакого отклика, стянула с него сапоги и легла рядом.

«Может, так и должно быть», — была последняя ее мысль перед тем, как погрузиться в сон.

Утром Николас проснулся от стука в дверь.

— Как дела у молодых?

Король подскочил, костеря себя на чем свет стоит. Это ж надо было упиться так, что заснуть, и к жене в первую ночь не притронуться.

«Ну уж сегодня я крепче воды ничего в рот не возьму», — подумал он, украдкой поглядывая на то, как алеют щеки молодой жены.

Второй свадебный день был веселее первого. Со всего королевства съехались скоморохи и лицедеи, шуты и жонглеры. От танцев дымился пол, от смеха тряслись тонкие стекла в узких замковых окнах.

— Я истоптала туфли до дыр, — хохотала Давина, когда ночью Николас нес ее в покои.

— Только прикажи, любовь моя, и у тебя каждый день будут новые башмаки, расшитые золотом и жемчугом, — шептал молодой король в ответ. — Снимай платье, я хочу, чтоб ты разделась до камизы, сегодня я буду владеть тобой.

— Вы и так владеете мной безраздельно, мой дорогой супруг, — смущенно отвечала Давина. Но когда платье соскользнуло на пол, а из волос были вынуты все булавки, дева вновь не знала, что ей делать. Ведь муж, как и в первую ночь, забылся крепким сном.

А на третий свадебный день прибыли сиды. Николас радушно встретил своих гостей и союзников, ни взглядом, ни словом не показав, как он расстроен их появлению.

Менестрели пели баллады, рассказывая о былых сражениях и роскошных пирах, а два короля вели беседу.

— Я пришел за обещанной наградой, друг мой, — Ноденс с Холмов не размыкал губ, но Николас услышал то, что ему полагалось.

— Я помню свое обещание и держу слово, — мысленный рык раздался в голове сида, но тот даже бровь не поднял. — Но скажи мне, как ты осуществишь это? Моя супруга невинна и простодушна, но она не слепа и поймет, что с ней на ложе взошел не я.

— О, об этом не стоит беспокоиться. Дай мне булавку, что ты носишь на вороте своей рубахи, и жена твоя не отличит подмену.

— Добро, — король дернул булавку из ворота, и та оцарапала шею. Капля крови впиталась в металл.

— Отлично, — тонкие губы сида вытянулись в подобие на улыбку. – Добрых снов.

Давина в этот вечер возвращалась в свои покои одна. Жуткие в своей нечеловеческой красоте и грации, сиды со смехом и шутками увели ее мужа «пить лунный сидр», что бы это ни значило. Глубоко вздохнув, она отворила дверь и замерла пораженная. Вся комната была наполнена крошечными голубыми светлячками. Они мерцали, кружили, образуя причудливые фигуры.

— Тебе нравится, душа моя? – прошуршал, словно осенний ветер, вкрадчивый голос. Королева вздрогнула и обернулась. Ей навстречу, облаченный лишь во тьму, шел король и супруг.

— Ваше величество, — Давина опустила глаза.

— Шшш, бирюзовоокая. Здесь нет величеств, только ты и я, — он легким движением руки смахнул с девичьих плеч тяжелое парчовое платье. Потянул завязки камизы. Давина замерла, как зачарованная, и только когда холод ночи коснулся ее нагого тела, вздрогнула, желая прикрыть себя руками.

— Свет мой, прошу не смущайся. Позволь нам с луной полюбоваться на тебя. На твой нежный румянец, на жемчужную кожу, на маковые губы. Такие алые и пьянящие одновременно, — Король провел пальцами по тонкой девичьей шее, и сегодня они не были грубы и шершавы, словно хозяин их редко держал в руках что-то тяжелее лиры…

— Муж мой, — тая в объятьях, зовет Давина, — отчего у вас волосы не русые, а белые?

— Тебе кажется, свет мой, это всего лишь туман, что льется в окно, — обжигая поцелуями шелестит король.

— Супруг мой, — задыхаясь от страсти, стонет Давина, — почему у вас глаза не голубые, а зеленые?

— Тебе кажется, звезда моя. Это всего лишь тень от дуба, что раскинул свои ветви, — сминая простыни, хрипит король.

— Любимый мой, — приходя в себя, шепчет Давина, — слышите? Комната полна смехом и звуками флейты.

— Нет. Тебе кажется, мать дитя моего. Это всего лишь ветер гуляет в замке. Спи, – целуя медовые губы, просит король.

----

[1] Кэрл - свободный гражданин.

[2] Сетанта – имя Кухулина, героя исландских саг, данное ему при рождении.

2.2 Дитя

Сиды отбыли на следующий день.

— Я приеду за своим ребенком ровно через год, — пообещал Ноденс, беря под узды белогривого коня.

Николас молча кивнул, и не успела осесть дорожная пыль после отъезда дорогих гостей, как приказал продолжить пир. Однако сам он былого веселья не испытывал. Давина тоже сидела тиха и молчалива. Взгляд ее блуждал, а улыбка, словно прибой на песчаном берегу, то набегала на лицо, то стыдливо пряталась. Король, глядя на горячо любимую жену, рвал свое сердце. Незнакомое чувство вины оседало на губах и даже терпкий эль не мог смыть эту горечь. Следующей ночью супруг старался быть нежным, словно в руках у него трепетала водяная лилия, а не женщина из плоти и крови. Но, засыпая, он услышал, как Давина напевает сидскую мелодию, что прошлой ночью ручьем лилась по спящему замку. Николас словно кипятком ошпаренный отпрянул от супруги и, хлопнув дверью, ушел в свои покои. С тех пор в спальне королевы он больше не появлялся.

Давина сидела за высоким за столом, присутствовала на церемониях, но все чаще ее видели гуляющей в саду.

В канун белтайна над королевским замком вспыхнул одинокий залп красного фейерверка - у королевской четы родилась дочь.

— Я называю ее Эйнслин, — произнесла мать, впервые взяв малышку.

— Но это же сидское имя! — Всплеснула руками кормилица.

— Все верно. Моему предку туат де Дананн дали вечную молодость и гальдр – магию вис. А моему супругу помогли вернуть престол. К тому же, думаю, имя мне это нашептали феи, что живут в нашем саду.

— Его величеству это не понравится, — пробормотала кормилица, украдкой сжимая железную пуговицу.

— Так или иначе, нарекает ребенка мать. И я это уже сделала.

Кормилица доложила обо всем королю, но тот лишь отмахнулся, даже не пожелав взглянуть на дочь.

«Наследника, небось, ждал, а девка родилась, и расстроился, поди», — решила женщина.

Николас же, напротив, был счастлив узнать, что жена его наконец освободилась от бремени. Да и то, что отдавать сидам придется дочь, а не сына, радовало вдвойне. Ее все равно рано или поздно замуж пристраивать, а так хоть на приданое тратиться не придется. Королева же вскоре окрепнет и сможет зачать законного наследника. Выходит, все кругом складывается как нельзя лучше. В холмах царствует союзник, надежнее любого родственника, в землях устанавливается порядок, а соседи присмирели.

Одного не учел король в своих думах – материнской любви. Она глуха к давним клятвам и монаршим сделкам.

Еще не занялись осенним пожаром деревья, как сиды вернулись в Бренмар. Пышным пиром встретили дорогих гостей король с королевой. Три дня лился эль и звучала музыка, три дня сотрясался пол от плясок. И вот, когда праздник подошел к концу, хозяин Холмов поднял свой кубок и произнес:

— Благодарю, друг мой и супруга друга моего, за теплый прием. Теперь я хочу, чтобы ты, Николас из каменного леса, исполнил клятву, что дал мне тринадцать лет назад и подтвердил прошлым летом. Отдай мне королевского первенца.

— О чем он говорит? – В полной тишине пиршественного зала удивленный голос Давины прозвучал особенно громко.

— Ваш супруг, госпожа, заключил магическую сделку, платой за которую является королевское дитя, — бесстрастно ответил Лесной царь.

— Ты обещал нашего ребенка сидам? – королева посмотрела на супруга так, словно впервые увидела.

— Давина, — едва слышно прошипел лэрд Умайл, — не позорь мужа, принеси дитя.

Николас кивнул, подтверждая законность требований сида.

Как в тумане поднялась королева со своего кресла, гордо, с прямой спиной прошла до конца зала и скрылась за высокими дубовыми дверями. Но только десятки глаз перестали жечь спину, обняла себя руками, прислонившись лбом к холодному камню. Перед глазами мерцали ночные светлячки, а в ушах звучала до боли знакомая мелодия. Вдруг, перекрывая все звуки и мысли, раздался детский плач. Давина дернулась и не замечая ничего кругом, кинулась на звук.

В замковой кухне крича и натыкаясь друг на друга в белесом тумане хлопотало десятка два людей. Зычно ругался повар, запах горелого лука терзал обоняние. А в углу у стены, за засаленной занавеской, надрывалось дитя.

— Чей это ребенок? – негромко спросила королева, но ее заметили. Замерли в секундном замешательстве кланяться или прочь бежать.

— Я спрашиваю: чей это ребенок?

— Мой, госпожа, — от кадки с грязной посудой отделилась девчушка лет пятнадцати и рухнула в ноги, — Простите, я его сейчас снесу куда подальше, чтоб он вас не тревожил.

— Нет, — Давина моментально приняла решение, — лучше отдай его мне, а взамен я подарю тебе свою застежку от платья в форме трилистника. Идет?