Алёна Дмитриевна – Сказка четвертая. Про детей Кощеевых (страница 85)
— Что такое? — спросил Демьян.
«Кто-то пытался тебя приворожить».
— А, это… Ну да, есть одна особа. Что-то еще?
«Твое проклятье набирает силу».
— Но печать ведь работает.
«Да».
— Тогда как?..
Агата посмотрела ему в глаза. Глаза у нее тоже были мамины. Черные. И волосы прямые. А он, наверное, пошел в отца. Все, что Демьян сумел узнать про него, Кощей передал каким-то своим знакомым, которые вроде как могли помочь, но пока ответа не было.
— Не корми зверя, — внезапно произнесла Агата. Демьян в очередной раз вздрогнул: слишком давно не слышал ее голос.
— В каком смысле?
— Будь счастливым.
Он мрачно рассмеялся. Вот тебе и противоядие. Замечательно. Так он и скажет отцу, когда тот в следующий раз дернет его в Навь. «Это место вредит моему ментальному здоровью, а я должен сохранять спокойствие и пребывать в благом расположении духа. Перезвоните завтра!»
Сходил проведать сестренку. Черт.
— А я нынче и так счастливый, — сообщил Демьян то ли ей, то ли самому себе. — Я с Юлей сошелся. А это такое счастье… Или ты считаешь, что я опасен для нее?
«Это твой зверь, спроси себя».
Ну вот, озвученные слова у Агаты для него на сегодня закончились. А много же зверей живет в нем, однако. И как с ними всеми совладать? К ноге, все к ноге! Что вы гавкаете, твари? Хотите жрать? Нет у меня для вас ничего…
— Агата, я кое-что выяснил про своё проклятье. Оно у нас семейное.
«Я знаю. Я чувствую его в себе».
Демьян резко повернулся к ней. Знает?
Агата смотрела на него совершенно спокойно.
— И ты в курсе, о чем оно?
Она кивнула.
— Но…
Но он не закончил, потому что сестра взяла его за руку, слегка приоткрыла полы тулупа и положила его ладонь себе на живот. Демьян изумленно распахнул глаза. Живот у нее был уже совсем круглый, плотный. От неожиданности он растерялся, приспустил щиты, считывая окружающих мир, и коснулся сознания того, кто жил у Агаты под сердцем. И этот еще совсем крошечный, почти игрушечный человек откликнулся ему. Демьяна укутало ощущением покоя и умиротворения, чувством абсолютной безопасности. В мире этого человека еще не было место ничему плохому, ему не были известны ни боль, ни тревоги. Он знал только размеренный стук сердца рядом с собой и тепло материнской утробы. И он делился всем этим так щедро и так бесхитростно открылся ему, что Демьян позволил себе снять слепок с этого состояния и присвоить себе. Наполниться им до краев.
— От кого… — начал было он, но тут же понял, насколько глупым был этот вопрос. Агата попарила кого-то в баньке и никогда не скажет ему, кто это был. Может быть, потому что это не имеет для нее значения. Может быть, потому что только для нее и имеет.
Сестра улыбнулась. Опустила голову вниз, перевела взгляд на свой живот.
— Но проклятье…
«Нашу мать оно не остановило. И я рада этому. Рада, что я есть. И это девочка.»
«Но она будет одна. Как ты…»
«Разве я одна?»
Демьян в очередной раз осекся и больше ничего не спросил. Что ж, зато он хотя бы будет знать, что тут нет его вины. Он не успел предупредить того, кого и не нужно было предупреждать. Для Агаты, выбравшей путь лесной ведьмы, явно не существовало потребности в постоянном мужчине и, если уже совсем начистоту, он уже давно не мог точно сказать, что именно ею движет. Почему она не подумала, что может зачать мальчика, или что ее дочь может захотеть иной жизни? Однако читать сестре нотации уже явно было поздно и глупо. Он снова потянулся к ее малышу, снова позволил его ощущениям наполнить себя. И успокоился, ибо в этот краткий момент, как и малыш в утробе его сестры, еще не знал, что такое волнение.
Что движет женщиной, которая хочет ребенка? Девять месяцев носить его в себе, рожать через боль, потом нянчить и заботиться, не спать по ночам, дуть на его разбитые коленки, переживать из-за всей той несправедливости, что с ним случится, плакать над его слезами и точно знать, что так будет до конца. Почему он запомнил тот единственный раз, когда Юля в порыве откровенности рассказала ему, как сильно мечтает стать матерью? Может быть оттого, как светились ее глаза в тот момент?
В голову к Юле Демьян бы никогда не полез. Но прямо сейчас перед ним сидела Агата, которая никогда особо от него не закрывалась. И он легко-легко коснулся ее сознания, просто желая понять...
***
В небольшой подсобке, переделанной под кабинет за много лет до того, как Юля пришла работать в местный Дом культуры, с трудом могло развернуться два человека. Несменными стражами шести квадратных метров пространства стояли два забитых под завязку стеллажа. Кокошники, туфли, ленты, венки, веера, вуали, грим, полотна в рулонах, неподписанные коробки, аптечка... Между стеллажами втиснулся стол, на котором громоздились журналы, планы и рабочие тетради, исписанные набросками постановок, идеями номеров и схемами перестроений. Над столом висела лампа. У стола стояли старенький обшарпанный венский стул и потрепанный жизнью пуфик. Стены были увешаны афишами и грамотами. Последние были представлены как в виде оригиналов, так и в виде копий.
Юля проверила воду в чайнике, щелкнула переключатель, мимоходом бросила взгляд на притаившуюся среди завалов на стеллаже микроволновую печь, в тысячный раз подумала о том, что ее нужно помыть, потом по привычке прошлась взглядом по грамотам. Она смотрела на них каждый раз, когда чувствовала, что готова сдаться и отступить. Это были победы. Ее и ее детей. Победы, которые заставляли ее идти дальше через не хочу. Смогла один раз — сможешь во второй. Нельзя дать надежду и подвести. Ее дети в нее верили.
— Нет, ну ты представляешь, — Марина, второй хореограф их коллектива и по совместительству ее подруга, вошла в подсобку, выдохнула и упала на пуфик. — Я сейчас говорила с мамой Тани Волковой. Они очень нами недовольны.
— Недовольны? — Юля крутанулась на стуле.
— Ага. Они надеялись, что мы поставим Таню в первый ряд в новогоднем танце, потому что она крайне артистичная девочка, и ей нужно дать проявить себя.
— А они не хотят водить ее не неделя через неделю, а как положено? — возмутилась Юля. На ее взгляд, потенциал у Тани и правда был. Но ее родители никак не хотели понять, что одного потенциала мало, и как только им казалось, что дочь недомогает или устала, ее незамедлительно освобождали от лишней нагрузки.
— Увы, — вздохнула Марина. — Нет, они просто высказывают свои пожелания и намекают, что их видение ситуации более объективно.
— Понятно. Удачи им.
— Ага. И нам.
Юля вздохнула и вернулась к журналу, который заполняла.
Таня… А ведь и правда артистичная… Но в первый ряд никак нельзя, в движениях путается. Как же лучше?.. Чтобы и ребенку дать шанс — пусть загорится, пусть просится на репетиции сама — но при этом и танец не порушить. Надо просто хорошо подумать.
Все дело было в том, что Юля действительно очень любила всех своих подопечных. А они в ответ любили ее. С детьми в этом плане было гораздо проще, чем со взрослыми. Детская любовь ни на что не похожа. Она абсолютна и всепоглощающа. Ее очень тяжело заслужить, но если уж заслужишь… Потерять, конечно, можно, но для этого нужно уж очень сильно постараться. В принципе, Юля уже давно поняла, что эта работа была предназначена ей свыше. Дети, которых она уже успела выпустить, до сих пор порой приходили к ней в гости. Это восхищало ее и еще сильнее привязывало к этому месту. Временами Юля представляла себя седенькой старушкой, сидящей в жюри какого-нибудь конкурса в качестве приглашенного почетного судьи. Потому что ее ученики будут о ней помнить. И собираться на ее дни рождения у нее дома, чтобы выпить чаю с тортом и вспомнить о былом. Ну разве не прелесть?
— Ты уже думала про Восьмое марта? — неожиданно спросила Марина.
— Ну, возьмем что-нибудь из репертуара, — пожала плечами Юля. — Что у нас там из душещипательного?
— А давай перепляс поставим, — на одном дыхании выпалила подруга, соскочила с пуфа, отодвинула журнал и уселась перед ней на стол. Глаза ее горели. — И позовем хор. Представляешь, как классно будет! И красиво! Весело, празднично… Ю-юль…
«Все ясно», — поняла Юля. К Марине пришла Идея. Именно так, с большой буквы, и теперь ее уже было не остановить. Но за это Юля ее и любила. Марина тоже горела их общим делом, и именно заставляло ее в декабре, среди царящего предновогоднего бедлама думать о марте. Она же и правда сейчас побежит к хору договариваться.
— Давай этот месяц переживем, — попросила она, сгоняя подругу со стола и возвращая журнал на его прежнее место. — И будет тебе перепляс.
— Не надо про этот месяц, — сдулась Марина, но покорно сползла обратно на пуфик, достала из верхнего ящика кружку, придирчиво оглядела ее и пошла наливать себе чай. — Я тут пыталась составить список подарков для всех родственников.
— И?
— Ну вот как раз вместо списка у меня и нарисовался план перепляса. Хочешь покажу?
Юля глянула на журнал. Если они сейчас углубятся в перепляс — а пока они не углубятся, Марина ее живой не отпустит, — она точно ничего не заполнит.
— Через двадцать минут, — пообещала она. — Слушай, плесни мне тоже чаю.
И все-таки до марта точно было далеко, а вот о подарках действительно уже стоило задуматься. Что в этом году подарить Демьяну? Наверное, нужно для начала уточнить, как он вообще планирует встретить этот Новый год. С ней или с семьей. Под ложечкой засосало. Уточнять было страшно.