Алёна Алексина – Суть вещи (страница 79)

Ян поднимает на Аниту тяжелый взгляд. Только теперь я замечаю, каким кровавым стал белок его глаз.

Я жду, что Анита начнет отпираться, но снова ошибаюсь.

– А чего ты смотришь-то так на меня? – вдруг кричит она ему. – Думаешь, можно меня трахать, а самому бегать по мальчикам? Я действовала исключительно в твоих интересах, понятно?! Еще и отпраздную сегодня!

Ян слезает со своего стульчика, медленно, все так же пошатываясь, идет к ней через всю комнату, берет ее за предплечья, будто подушку, которую нужно взбить, – и она, как подушка, покорно замирает в его руках. Он долго, чуть откинув голову, вглядывается в ее лицо, будто картину рассматривает, – и вдруг отвешивает ей звонкую оплеуху. Я бы на ее месте, наверное, отлетела в противоположный угол комнаты, но она стоит как ни в чем не бывало на своих высоченных каблуках. Может, потому, что он продолжает крепко держать ее второй рукой.

Он снова замахивается.

– Ян, – тихо окликаю его я, – не надо, отпусти ее. Пусть лучше уйдет.

Ян упрямо мотает головой, но руку разжимает, и Анита исчезает из комнаты – молча, без дальнейшего скандала, даже не взглянув на меня.

Ян вытаскивает из кармана телефон и набирает чей-то номер.

– Михаил Николаевич? Ян Пахомов беспокоит, – говорит он совершенно трезвым голосом. – Звоню сообщить, что Анита со мной больше работать не будет. Выплачу все, что положено.

Несколько секунд он слушает, что отвечает ему невидимый Михаил Николаевич, а потом отвечает:

– Ну, ясно. Ничего другого и не ждал. Жду вас.

Он кладет телефон на барную стойку экраном вниз. Никогда не видела, чтобы люди так быстро трезвели. Минуту назад шатался, а теперь собранный, как пружина. Только глаза по-прежнему ярко-красные.

– Сейчас агент мой приедет, – говорит он мне и, элегантно вытянув босую ступню, присаживается на тот же стульчик, с которого только что с трудом сползал. – Думаю, с адвокатом. Будем договора расторгать. – Он смешно кривится, чуточку картавит, и я догадываюсь, что это он передразнивает незнакомого мне агента. – Побудешь со мной?

С полчаса мы увлеченно обсуждаем, кто чем займется теперь, когда наши карьеры накрылись. Хотя обсуждать тут особенно нечего. Ян планирует попутешествовать по Европе. Давно собирался, деньги есть, а вот время все никак выкроить не мог. Я, пожалуй, тоже попутешествую – в пределах Перми. Времени у меня тоже сколько угодно, а вот с деньгами теперь будет напряженка. Неясно даже, где теперь жить, а к мысли о работе я вообще не знаю, как подступиться.

Адреналин потихоньку выветривается, разговор угасает, и Ян перемещается за рояль. Впервые вижу, кстати, чтобы у кого-то дома был рояль. Кто знает, может, существуют люди, у которых в гостиной небольшой такой органчик в уголке? Найти бы таких и устроиться к ним – пыль с органчика стирать.

Откинув крышку, Ян ненадолго замирает, закрыв глаза, положив руки на клавиши, а потом начинает играть. Он то и дело ошибается, переигрывает, повторяет некоторые фрагменты, пока наконец я не узнаю в музыке ту самую фотографию, на которой они сидят у этого рояля, Ян и Тим, не смотрят друг на друга, кому-то о чем-то смеются…

Я вспоминаю, как отвратительно неловко было смотреть на них вместе. Я никак не могла понять, как можно так касаться друг друга, как они способны так долго терпеть чужое дыхание у своего лица. Нестерпимо. Как они смогли отказаться от этого?

– Тим знаешь как говорит? – Ян отрывается от клавиш, оборачивается ко мне. – “Если очень боишься что-то потерять, потеряй это и перестань уже бояться”. Сижу и понимаю: мне теперь абсолютно похуй. Тим прав. Я больше не боюсь. Что там этот скажет, что там он расторгнет. Тим постоянно прав. Аж бесит. Выпьем.

Ян встает из-за рояля, наливает виски себе и мне. Так положено – выпить, когда кто-то умер и ты его вспоминаешь.

Но выпить мы не успеваем. Трещит звонок. Пока Ян открывает агенту, я недоумеваю: неужто нельзя было поприятнее звук выбрать для звонка?

Понятия не имею, как быть. Наверное, нужно было бы исчезнуть, не привлекая к себе внимания. Однако пока я раздумываю, какое поведение будет сочтено приемлемым, Ян возвращается, за ним входит высокий мужчина – темно-синий костюм из тонкой шерсти, неправдоподобно вертикальный седой ежик. Я никак не могу уследить за смыслом его слов: слышу только его голос, глубокий и ясный, и замираю, вылавливая из воздуха его последние отзвуки.

Мужчина непринужденно усаживается по другую сторону барной стойки, достает из-за стеклянной створки бара третий стакан, наливает и себе, салютует по очереди нашим с Яном стаканам и выливает виски в рот. Вслед за ним выпивает Ян. Я подношу стакан к губам, позволяю жидкости коснуться губ и тут же отставляю стакан подальше. Как они могут лить такое в себя? Нужно быть без сознания, чтобы пить подобные вещи.

– Михаил, – вдруг говорит мужчина.

Ян называет мое имя раньше, чем я догадываюсь, что Михаил обращался ко мне.

После короткого молчания Ян говорит:

– Где документы-то, Михал Николаич? Не будем тянуть, а? В машине остались? Принести?

– Какие документы? – Ежик ползет вверх вместе с бровями, каким-то чудом сохраняя безупречную вертикальность. – Я чего-то не помню? Прости, замотался, наверное.

– Ну как же, – неуверенно говорит Ян. – Как же, как же. Договоры. Вы же приехали…

– Друга поддержать. Представляю, каково тебе. Никогда тебя таким не видел. А ты что подумал? Что я примчусь договора с тобой расторгать?

Я наконец замечаю в его речи ту едва уловимую картавость, на которую намекал Ян. Удивительно, как она расцвечивает его голос. Кажется, если бы ее не было, ему стоило бы ее выдумать.

– Но… Вы же говорили…

– Говорил, да? А мало ли чего я говорил, Янчик. Мало ли чего. Давай лучше еще по одной. Не надо тебе трезветь сегодня. Успеется.

Михаил приподнимается, придерживая расстегнутый пиджак, тянется за бутылкой. Каждое его движение выглядит как танец – тщательно отрепетированный, исполняемый на бис.

Ян вдруг решительно накрывает свой стакан ладонью.

– Погодите. Объясните вначале. Вы меня столько лет предупреждали, не выпускали, – он как-то то ли смеется, то ли всхлипывает, сразу и не поймешь, – из шкафа. А тут вдруг приезжаете – поддержку оказать? И это в тот момент, когда я. Что происходит?

– А я не знаю, что происходит, Янчик, веришь, нет? Только одно знаю. – Михаил лезет в карман пиджака, извлекает гигантский смартфон, что-то в нем ищет. – Никаких договоров я с тобой расторгать не собираюсь. Да если бы я знал, во что это выльется, я бы сам давно… – Он осекается, смотрит на Яна искоса и разворачивает смартфон к нему экраном. – Ты только глянь на свою инсту.

– Сколько-сколько? Еще утром было только сорок две тысячи с копейками. – Ян вытаскивает смартфон из рук Михаила, проматывает. – Тут комментариев одних…

– А я о чем? Ты, главное, посмотри, как растет – я такого в жизни не видел. И на ютьюбе та же картина.

Сколько мы с тобой кнопку ждали? Ну вот, заработали наконец. Я бы тебя поздравил, если б не обстоятельства.

– А как же Анита?

– Анита! Анит таких по пять копеек за пучок в базарный день. Найдем другую. Смотри, чего еще тебе покажу. – Михаил быстро перебирает пальцами по экрану. – И вы гляньте, Лиза. Стоит того.

Заголовок на странице новостного портала набран таким шрифтом, что можно даже не придвигаться: “Поклонники джазового пианиста-виртуоза Яна Пахомова сооружают у дома его погибшего друга спонтанный мемориал”. И коротенькое видео. Взгляд камеры скользит по двери в подъезд и задерживается на засыпанном снегом газоне. На нем вытоптан круг, на заднем плане – увеличенное и уже вставленное в рамку фото. Камера скользит дальше, вокруг горящих в снегу свечей.

Ян вдруг подхватывает смартфон со стойки, несколько раз прокручивает видео, потом вскакивает и возвращает смартфон агенту.

– Михал Николаевич, спасибо, что выбрали время. Мне нужно… – Ян вытаскивает из кармана носки и торопливо их натягивает. – Нужно отъехать. Лиза, ты со мной? Михал Николаевич…

– Понимаю и одобряю. Даже подвезу. – Агент встает, ловко застегивает две верхние пуговицы пиджака. – Поехали.

Одна я ничего не понимаю. Ненавижу эту их невербальную коммуникацию.

Когда машина притормаживает, Ян отщелкивает ремень и выскакивает, даже не дав водителю как следует остановиться.

Он делает пару шагов к дрожащему в снегу кругу света – и вдруг замирает и всматривается в лица на фотографии.

Михаил Николаевич выходит вслед за ним, вытаскивает из кармана фляжку, откручивает крышку и всовывает фляжку в длинные пальцы Яна. Пальцы сжимаются на темном металле. Не отрывая взгляда от смеющегося лица Тима, Ян подносит фляжку ко рту и делает длинный глоток, а потом возвращает фляжку и, будто решившись на что-то, быстро идет к фотографии. На секунду мне кажется, что он приехал забрать ее, но он останавливается за пару шагов, и я вдруг понимаю, за чем он приехал.

Среди бесчисленных мишек во фраках и дрожащих на морозе огоньков свечей, почти у самого края стоит совсем маленький горшок с чем-то живым. Ян берет его в руки, подносит поближе к глазам. В землю воткнута табличка, и он немного вытягивает ее из земли, чтобы прочитать надпись, а потом вдруг сжимает челюсти – так, что губы почти полностью исчезают.

– Смотри, это он! – Какие-то девицы подскакивают к Яну, одна из них протягивает ему диск и маркер. – Какая удача! В смысле, простите, можно автограф?