Алёна Алексина – Суть вещи (страница 81)

– Но… Но фото-то у них откуда взялось? Оно ж у тебя в сейфе было. А потом вдруг на стенде оказалось.

– А ты помнишь, я код сменил? Тогда-то его и забрали. Я одного коллегу заподозрил, сменил код на совсем простенький, чтоб ему задачу облегчить – и за руку потом поймать. Мы как раз над одним делом работали… Несущественно это сейчас. Я решил, что он придет протокол там один из сейфа изъять, чтобы еще одного утырка отмазать, а он, видишь, фото твое спер, и оказалось, что он тоже под Дервиентом ходит.

Митя молчит, я тоже молчу, пытаясь выплыть из затопивших меня эмоций. Когда настраиваешься на страшную правду, а правда оказывается глупой и стыдной, совершенно неясно, как вести себя дальше. Виноватой вдруг снова получаюсь я. Какие причины были подозревать Митю? Ну, кроме очевидных? Мне внезапно становится смешно. Митя тоже улыбается, но как-то криво:

– Если бы всех так легко было прищучить, как этого. Например, у твоих старичков соцработничек был, Голованов…

– Никита, – откликаюсь я.

– Верно, Никита Голованов. Он показания дал – и его отпустили. Он тут же ушел, растворился. Я уверен, что он со всей этой шоблой накрепко завязан. Уверен-то уверен, а вот доказать не удается.

Ха. У кого-то, может, и бардак, а у меня порядок.

– Что касается Никиты Голованова, – медленно говорю я, – тут, кажется, помочь смогу. В квартире Кузнецовых есть стиральная машинка. Там, где на задней стенке шланги всякие прикрепляются, я спрятала кое-что. Руками не трогала. На этой вещи должны быть отпечатки обоих: и Дервиента, и Голованова. Поможет?

Митя пялится на меня секунд двадцать, и от этого взгляда разом перестают трястись руки, хотя во рту все еще пустыня.

– Спрашиваешь! – Он улыбается все шире. – Конечно. Если все так, как ты говоришь, значит, мы сможем доказать не только связь Голованова и Дервиента, но и то, что Голованов был полностью в курсе дел и осознанно переправил вещи из квартиры Дервиента к Кузнецовым. Кстати, на статуэтке нашелся смазанный отпечаток, частично совпадающий с пальчиками Голованова. Я все никак сообразить не мог, как одно к другому припаять, да и недостаточно такой ерунды, а теперь-то ясно: он же соцработник, так что и к твоей бабушке приходить мог. Спросим у нее потом, когда она получше себя чувствовать будет. Будем надеяться, что она его опознает. Кстати, тебе за ней не пора?

Я смотрю на браслет. Скоро шесть. Пока выписку отдадут, пока бабушка соберется. Действительно, пора.

Митя остается ждать нас внизу – он не родственник, войти со мной ему нельзя. Плетусь оформлять посещение, кое-как, прямо поверх куртки, накидываю белый халат, а вот взбежать по ступенькам уже нет никаких сил. Бывает же: вроде выяснишь все, вроде все хорошо, а вместо радости какое-то странное ощущение бессилия и пустоты.

Палата четыреста восемьдесят четыре. Число-палиндром. Я уже берусь за ручку двери, когда ко мне подходит какой-то мужчина в белом халате. Только и успеваю, что отпустить ручку и съежиться.

– Вы к Лидии Матвеевне? Дочь, верно? – спрашивает он меня. – Я ее лечащий врач. Все никак не получалось с вами пересечься. Мне бы надо с вами поговорить. Пойдемте в мой кабинет.

Он разворачивается. Я не успеваю объяснить ему, что я никакая не дочь, а просто внучка, послушно захожу за ним, он жестом предлагает мне сесть, я сажусь.

– Хотелось бы мне вас обнадежить, – говорит он, усаживаясь и открывая желтоватую папку. – Но ситуация не очень-то хорошая. – Что-то внутри меня обрывается и ударяется о диафрагму. Неприятное начало. – Пришлось отменить каптоприл, давление критически падало. Сейчас пытаемся подобрать какой-то другой ингибитор, но нужно больше времени, они все так или иначе давление понижают, а у нас и так с низким давлением проблемы. Но вы не волнуйтесь, пожалуйста, Ольга, – я же ничего не перепутал? Лидия Матвеевна упоминала, что вас, кажется, Ольгой зовут. Я, кстати, Сергей Геннадьевич. Извините, замотался, забыл представиться. – Он говорит так гладко, блоки его слов так притерты друг к другу, что щепки не вставишь. – В общем, Ольга, не хотелось бы вас огорчать. Все понимаю: конечно, хочется забрать маму домой к Новому году, но вынужден оставить ее пока под наблюдением, хотя бы еще на пару недель, будем на старый Новый год ориентироваться для простоты. Надеюсь, за это время подберем наконец схему, и тогда уж все разом отпразднуете, да? Опять же, в стационаре у нас есть возможность оперативно отреагировать, если вдруг опять ваша матушка коллапс нам выдать вздумает. – Он широко улыбается, будто его вдруг ужасно радует перспектива коллапса, и встает, поправляя растрепавшийся халат. – Ну, хорошо, что я вас застал. Пятница, смена моя заканчивается, потом выходные. Хотел лично побеседовать. Если будут какие-то вопросы, передайте мне через Лидию Матвеевну. Не буду больше задерживать – вот-вот ужин, вы наверняка хотите успеть с мамой пообщаться. Кстати, она отличная у вас. Боец! Всего доброго. – И он снова садится и погружается в бумаги, а мне не остается ничего другого, как встать и выйти.

В коридоре я машинально возвращаюсь к четыреста восемьдесят четвертой. Поразительное число – квадрат числа-палиндрома и даже в троичной системе счисления все еще палиндром. Палиндром, палиндром, загорелся кошкин дом. Самый длинный палиндром в мире – saippuakivikauppias, “продавец мыльного камня”. Шило на мыло. Олым ан олиш. Нет, так это не работает. На то, чтобы повернуть ручку и войти в палату, совсем не осталось сил. И должна ли я постучать? Одна ли бабушка в палате? Или войти без стука? Вдруг там спят? Вдруг мой стук их разбудит?

Я прислоняюсь к стене и некоторое время обдумываю ситуацию. Уборка моя не пригодилась. Бабушку мы сегодня не заберем. Только к старому Новому году. Раньше меня от сочетания этих слов мгновенно передергивало, а теперь даже нравится его парадокс. “Вы, наверное, дочь”. Ольга. Знакомые звуки, потерявшие свой смысл на много лет. Как это вообще понимать.

Из палаты выходит женщина в белом халате, в руках у нее стойка с пустой капельницей.

– Вы сюда? К Лидии Матвеевне? – спрашивает она и придерживает для меня дверь.

Хорошо, что стучать не понадобилось. Я вхожу – и вношу в сумрак палаты яркий желтый свет коридора. Кроватей две, но вторая – та, что ближе к двери, – заправлена без белья, так что сразу понятно, что соседки у бабушки нет. Бабушка лежит, отвернувшись к окну.

– Бабушка, – тихо говорю я. – Бабушка.

Она поворачивается, с трудом садится, оправляя рукав ночной рубашки, смотрит на меня мутноватым взглядом:

– Лиза? Что с лицом? Поди сюда, сядь.

Она хлопает по краю кровати. Как она разглядела мое лицо в таком мраке?

Я иду к ее кровати, сажусь на краешек. Здесь очень жарко. По позвоночнику щекотно ползет капля пота. Нужно было снять куртку.

Она вглядывается в мое лицо, молчит.

– Тебя сегодня не выпишут, – тихо говорю я ей.

– Знаю. – Она тяжело вздыхает. – Что у тебя с телефоном? Я только Матвею Борисовичу смогла дозвониться, он сказал, милиция тебя больше не ищет, а остальное ты сама объяснишь.

– Да нечего объяснять, – говорю я. Как объяснить все, что случилось?

– Пока тебя искали, я больше всего волновалась, что ты без таблеток. Ты же у меня совсем неуправляемая без них. – Бабушка дергает за шнурок у изголовья, и позади ее подушек, шипя, зажигается длинная лампа.

– И хорошо, что неуправляемая. Приятно, когда никто не управляет.

Бабушка приближает свое лицо к моему:

– Все-таки никак не могу понять, что с лицом. Ты намазалась, что ли, чем-то?

– Намазалась. Мороз. Очень сушит, – вру я. – Намазалась твоим кремом.

– От ты дуремень, – беззлобно говорит бабушка. – Это ж не от мороза, это ж тональный. И тыща лет ему в обед. Все лицо в комках. Придешь домой – умойся как следует.

Я киваю. За это время я совсем отвыкла быть внучкой.

– Вернула таблетки-то? Схему помнишь? Нормально все?

– Нормально, – отвечаю я. Сил врать больше нет. – Таблетки выбросила. Все сама теперь.

– Да как ты сама-то? Что ты такое говоришь?

Бабушкино лицо темнеет, это очень страшно.

– Не волнуйся, пожалуйста, – поспешно говорю я. – Все хорошо, правда.

– Ох, помру я с тобой, – грозится она, но тень уходит с лица. – Пока хорошо, вижу, да: отвечаешь вроде бойко, не отворачиваешься. А вдруг резко хуже станет? Что будем делать?

– Станет хуже – всегда есть врач. Телефон у тебя записан. Но нужно, чтобы кто-то следил. Так что ты уж поправляйся поскорей, выписывайся, а то мало ли что.

Источник вранья – то ли небольшая цистерна, то ли аккумуляторная батарейка. Стоит соврать или покривить душой, и батарейка пустеет, но чем чаще ее опустошать, тем быстрее она наполняется снова.

– Ну, если все хорошо. Тогда… – Бабушка отгибает рукав, подносит к глазам часы. – Что-то видеть стала плоховато. Даже в очках не разгляжу. Ох ты батюшки. Совсем времени-то не осталось. Слушай внимательно, Лизок, не перебивай. Мать твоя объявилась. Сейчас придет сюда. Ходит и ходит. Каждый день тут, как на работу. Давай ты сейчас уйдешь. Тем более если у тебя все нормально. Еще не хватало нам срыва, а, Лизок? Понимаешь меня? Она прийти сегодня в шесть собиралась. Сейчас без семи. Вставай и иди домой. Не нужно вам видеться.

– Почему?

– Почему? – Бабушкин тон неприятно густеет. – А я скажу тебе почему. Ты уже большая девочка. Я костьми лягу, чтобы она к тебе больше не подошла. Она убийца. Зэчка. В тюрьме сидела. А когда вышла, я ей сразу сказала: пути назад нет, рядом с тобой ей не место. Столько лет… – Бабушка вдруг закашливается, слепо шарит по покрывалу, выуживает откуда-то платочек, сплевывает туда. – Доктор велит больше ходить, а я с кровати едва встать могу, – вдруг жалобно говорит она. – Так, ну, ты меня поняла? Давай, иди домой, Лизок. Если хочешь, приходи завтра, но лучше утром, чтобы с ней не встретиться. Она чаще по вечерам бывает. Чего сидишь-то, – вдруг хмурится она. – Иди давай! Эх, зря ты без таблеток. На таблетках-то получше слушалась.