Алёна Алексина – Суть вещи (страница 78)

Я вдруг ощущаю, как заледенели и онемели мои колени, как покалывает лицо. Очень хочется противопоставить морозу шерсть, но Митя мягко отводит мою руку от лица, снимает свою перчатку и прикладывает тыльную сторону ладони к моей щеке:

– Ну ничего себе ты ледышка! Пойдем-ка! Кстати, есть еще и получше новость: мне только что звонили из больницы. Стас в сознании, состояние перестало быть критическим. Жить будет, а значит, за все ответит.

– А что теперь с Элей? – спрашиваю я его чуть погодя, приноровившись к его быстрому шагу.

– Большой вопрос, – говорит Митя, вздыхая. – Ей восемнадцать через неделю. Ее в любом случае привлекут, несмотря на показания Стаса. Пистолет украла, значит, имела умысел. Выстрелила в отца при свидетелях. Никакой самообороны при этом ей не требовалось. Я так боялся, что он копыта отбросит. Тогда ее за умышленное убийство бы привлекли, вкатили бы сразу лет десять, а то и пятнашку. В общем, надо теперь думать, что вообще можно сделать.

– Отмажешь ее?

– Ты же знаешь, мои возможности ограничены, – говорит он – и вдруг оборачивается через плечо и подмигивает.

Как у него это получается – мигать только одним глазом?

– Не против еще чуточку прогуляться? – вдруг спрашивает он. – Тут и мои где-то лежат. Мама с папой – и Юлька. Давно не был, скотина. – Он пинает комок снега, и тот разлетается эффектным сверкающим веером. Как в кино. – Все придумываю себе, что очень занят. Мне тоже кажется, что я в ее смерти виноват. Все говорили, что она не от мира сего, а я все время думаю: что если бы я за ней повнимательнее приглядывал? Но куда там. Очень занят был. Преимущественно собой…

Мы бродим долго. Я успеваю согреться. Уже начинает темнеть, когда мы находим оградку с двумя памятниками. На одном – фото и имена Митиных родителей, на другом – Юлька.

– Ну, привет семье, – говорит им Митя.

Он стряхивает с оградки слоеное тесто мокрого снега, протаптывает к памятникам дорожку, перчаткой протирает эмалевые лица. Смерть поднимает людей до уровня вещей, а могилы помогают людям стать столь же славными и безопасными. Одинаково одинокими. Я не отрываясь гляжу на даты и фамилии. Никакая она ему не жена, никакая даже не девушка. Она его сестра.

– Ладно, ты был занят собой, – вдруг говорю я ему. – А мама с папой ваши чем были заняты?

Он вздыхает, пожимает плечами.

Я вдруг чувствую большое облегчение – и тут же спотыкаюсь об него. С чего вообще меня так мучила вся эта история с фотографией и Юлькой?

Когда мы приезжаем на поминки, почти все уже разошлись. В углу сидит отец Тима, напротив него Ян. Оба они пьяны, лица залиты слезами. Мы все пропустили, слава богу.

Ян вдруг просит мой телефон, зачем-то уходит с ним в туалет. Я терпеливо жду. Я отдам ему, что попросит. Пусть хоть утопит его там. Но через несколько минут Ян возвращается, отдает мне телефон и снова разливает по двум стаканам коньяк.

Делать тут больше нечего, и мы тихонечко уходим. С поминок Митя везет меня к Косте. Я знаю, что должна сообщить ему про Даню сама. Не знаю только, могу ли я просить его, чтобы он меня простил.

Костя на удивление спокоен. Когда я заканчиваю рассказывать, он молчит ровно семьдесят три секунды – все это время я бегаю внутри себя по стенкам, – а потом говорит:

– Мы знали, что такое может случиться, и никого не виним. Его гибель была вопросом времени. Кого-то мы можем защитить. Кого-то нет.

Да не может этого быть! Не могу поверить!

– “Мы”, “защитить”… Как же я раньше не догадалась. Агентство – это ты!

Костя молчит еще секунд пятнадцать, потом тяжело, с нажимом отвечает.

– Нет, Лиза, нет. Агентство – это мы. Все мы.

Ничего не понимаю. Молчу. Тяжело вместить в себя столько правды, особенно если она льется на тебя со всех сторон.

– Когда ты решила уйти из универа и зарабатывать уборкой, это нас встревожило. Когда ты влипла, тебя избили и ты попала в ментовку, Саша сказала, что надо тебя как-то защитить. Она придумала агентство. Потом мы написали программу, Илья заплатил юристу, Саша разработала рекламу и фасад, Макс подыскал первых клиентов – помнишь Трубачевых? Мы хотели, чтобы ты была в безопасности, потому что знаем, насколько ты ценна.

Все это время агентством был Костя. Я должна была догадаться – хотя бы по этому его “мы”. Я начинаю вспоминать, сколько знакомого было в любой реплике. Но я даже внимания не обращала. Тоже мне Шерлок Холмс.

– Кому может быть ценна уборщица?

– Кому может быть ценен друг?

– Ты обо мне?

– О ком еще?

– Тогда не друг. Подруга. Я женщина, поэтому надо говорить “подруга”.

– Да как скажешь. Ты одно пойми, Лиза. Для таких, как мы…

Удержаться сложно:

– “Мы” – это ты и ты?

– “Мы” – это все мы, – терпеливо поправляет Костя. – Для таких людей, как мы, очень важно держаться вместе. Объединяться. Мы вообще-то слабаки все, давай признаем это. Но многое можем вместе, понимаешь? Мы способны скомпенсировать слабости друг друга. И делаем это гораздо более эффективно, зная, что и нашу спину кто-то прикроет.

– Но почему было сразу не сказать мне?

– Мы как-то привыкли никому ничего не рассказывать.

– “Мы” – это все вы?

– Нет, “мы” – это мы и…

– Я поняла.

– И к тому же мы думали, ты догадаешься. Ты же умная.

– Ага. Умная. Обвели меня вокруг пальца. Каждый шаг контролировали.

– Мы не вмешивались в твою работу, – качает головой Костя. – Только извращенцев старались отсеивать. Как обычное нормальное агентство. В рамках договора. Ты же подписала договор, помнишь?

– Помню. В общем, я считаю…

– Что нужно это прекращать?

– Нет. Я считаю, нам надо расширяться.

– Нам?

– Нам.

– Приятно слышать. Но мы не можем с тобой согласиться. Мы решили иначе. Мы закрываем агентство. Хорошо бы теперь подумать о чем-то посерьезнее уборки.

Что может быть серьезнее уборки?!

Оставив меня возмущаться, Костя встает и уходит в туалет. А у меня вдруг вибрирует в кармане телефон. Ян Пахомов (синяя галочка рядом с именем) опубликовал новый пост в инстаграм. Так вот зачем ему понадобился мой телефон – на свой аккаунт меня подписать.

Я открываю уведомление.

Я и к уведомлению-то не была готова. А еще меньше – к тому, что увижу.

На фото Ян и Тим. Сидят на одной скамеечке за роялем, смотрят куда-то мимо объектива, смеются.

Господи.

“Знакомьтесь, – пишет Ян, – это Тим. Мы его похоронили сегодня. Он умер из-за меня. Из-за того, что я… Молчал. Кинул его. Продал. Думал, вся эта мишура важнее. А теперь. Не могу больше молчать. Тим, Тим, Тим. Мне много лет говорили, кого можно любить. Тебя было нельзя. И я слушал. Слушал и кивал. Прости. Я всем расскажу, каким ты был. Прекрасным. Невыносимым. Я буду играть твою музыку. Мой следующий тур.”

Я не дочитываю, потому что вижу под постом комментарий Аниты. “Я тоже жалею о многом, – пишет она. – Столько времени просрала! А потом еще тупила, пока не догадалась, что можно же просто заплатить и…”

Когда же он кончится, этот день, полный удивительных открытий. Не дожидаясь, пока вернется Костя, я мчусь к Яну.

Он открывает не сразу, долго стоит за дверью. Я слышу его сбивчивое дыхание. Потом замок щелкает, дверь распахивается. Он в том же костюме, что был на поминках, только носки почему-то снял. Из-под черных брючин выглядывают иссиня-бледные узкие ступни. Тим Бертон какой-то.

Он закрывает дверь и, не оборачиваясь на меня, пошатываясь, бредет в гостиную. Я видела его сто тридцать четыре минуты назад. Видимо, все это время он пил.

Вхожу в гостиную – и вижу Аниту. Вот уж кого не ожидала встретить. Но даже хорошо, что она здесь, хотя она, как видно, мне не рада.

– Удивительная наглость. Как ты вообще посмела прийти сюда? – шипит на меня она.

– Хочу спросить тебя о том же, – не задумываясь отвечаю я. – Причем выберу, пожалуй, те же выражения, что и ты. Ян, ты вообще в курсе, что она сделала?

Ян кое-как взбирается на высокий барный стул и, скособочившись на нем, пьяно качает опущенной ниже плеч головой.

– Послушай, это важно. Те, кто избил Тима. Помнишь, мы решили, что Дервиент прислал тех придурков. Мы ошиблись. Их прислала она. Просто заплатила кое-кому. – Я рисую в воздухе кавычки. В конце концов, почему им можно, а мне нет?