Алёна Алексина – Суть вещи (страница 26)

Зазвонил телефон.

– Прошу прощения, Елизавета Александровна, – сказал Матвей Борисович, зачем-то погрозив ей указательным пальцем, и снял трубку.

– Матвей Борисович, извините, что прерываю, – сказали в трубке. – Вам наверняка будет интересно.

Звонил яблочко. Лиза прекрасно слышала каждое слово.

– Да, слушаю, Семен, – коротко глянув на Лизу, сказал Матвей Борисович.

– Мы тут с постом говорили. В общем, клиент не сам нас вызвал. Это соседи. Услышали вопли и грохот – и позвонили.

– Спасибо, Семен, учту это. – Матвей Борисович положил трубку. – Так, Елизавета Александровна. Думается, вы сообщили мне все, что нужно. Сейчас составим протокол, нужно будет расписаться несколько раз. А пока вы ожидаете, там к вам скорая приехала. Будете вставать – осторожно, не поскользнитесь. Голова не кружится?

Лиза отрицательно мотнула головой, дождалась, покуда слегка запаздывающий окружающий мир подъедет к точке взгляда, и встала. Вопреки ее уверенности нога вдруг скользнула по полу, Лиза ухватилась за спинку стула – и только теперь заметила на ободранном казенном линолеуме выпуклые глянцевые капли.

В этот раз на лестнице никого нет. Лиза всю дорогу развлекается с логарифмической линейкой, заставляя бегунок забавно щелкать на поворотах, и, открывая дверь, почти совсем уже не помнит о том, что сегодня произошло.

Она входит домой бесшумно, как обычно, и первым ее встречает непереносимо дружелюбный запах сырников – будто чужой щенок прыгает и лижет в нос, и никак его не отогнать. Она не сразу снимает наушники, а потому улавливает запах даже раньше, чем довольно громкий разговор, доносящийся с кухни.

Вначале она не впускает в себя слова – бабушка часто ставит телефон на громкую связь, пока печет что-нибудь, и ведет бессмысленную болтовню с подружками. Слушать это нельзя, да и незачем.

И вдруг ее обжигает знакомый голос.

Митя.

– …такие дела, Лидия Матвеевна. Соответственно, выход у нас с вами только один теперь.

– Да, я вас хорошо поняла.

В стеклянную мензурку падают капли – одна за одной, одна за одной.

Примерно так же в Лизину голову капают Митины слова.

Чуть погодя до затаившейся в темной прихожей Лизы докатывается тяжелая волна корвалола, отменяющая простодушный уют сырников.

Лиза тихонько стаскивает с себя куртку и, обняв ее, сползает по стене и забивается в угол, поближе к львенку.

– И не затягивайте. Проконсультируетесь с доктором завтра, а сегодня на свой страх и риск дайте ей сами – по обычной схеме. Будет от еды отказываться – в питье подмешайте, как в прошлый раз. Врач вас завтра еще может и не принять, а она продолжит ухудшаться в это время. Поверьте, я бы не стал настаивать, если бы не был полностью уверен.

– Да… Я и сама вижу, что пора. Как раз сырники пеку, в тесто легко добавить, и она охотно съест. Одно меня смущает – больно он тяжелый. В прошлый раз ей с него совсем худо было. Работать не сможет, совсем скиснет дома-то.

– Ничего, покиснет и перестанет. Зато выспится и успокоится. Потом еще спасибо вам скажет. Насчет денег не волнуйтесь: сделаем как обычно.

– Не знаю, как вас благодарить. Практически посторонний человек, а как нас выручаете всегда.

– Может, и хорошо, что она пока дома побудет. Так гораздо безопаснее, – как-то медленно и невпопад говорит Митя. – Ладно, мне пора сейчас. Завтра в течение дня еще наберу вас.

– Всего доброго, Матвей Борисович. – Эти слова бабушка произносит уже под гудки телефона.

Лиза слышит, как бабушка с усилием сглатывает капли.

Скрипит диванчик – присела.

Теперь надо дождаться, пока телевизор погромче сделает, тогда можно и в комнату проскользнуть.

Они решили, что Лиза отбилась от рук. Решили сделать ее удобной. Старый друг рисполепт, жидкость без цвета и запаха, которая без труда отравляет все, к чему прикоснется, заставляет голову трястись, мысли – путаться, навсегда разрывает связи между нейронами. Смирительная рубашка для распоясавшегося психа. Вот какой они ее считают. Вот что хотят с ней сделать – обезвредить, чтобы она больше не доставляла хлопот.

Лиза глядит на все понимающего львенка.

– Никому нельзя верить, – касаясь его эмалевой гривы, шепчет она чуть слышно. – Совсем никому.

Теперь, когда стало понятно, что дома нельзя не только есть, но и пить, рот моментально пересыхает, и Лиза потихоньку лезет в рюкзак, чтобы вытащить бутылку с водой. Губы липнут одна к другой, кажется, что язык сейчас пойдет сетью мелких трещин. Воды в бутылке на донышке, и Лиза выливает эту воду в рот и держит несколько секунд, пока вода не растворяется во рту без остатка.

Что бы ни происходило, у Лизы всегда была вначале мама, потом бабушка. Был Митя. Теперь Лиза пытается сообразить, как это – быть одной.

Ей кажется, что львенок едва заметно качает головой, будто хочет возразить ей.

Он не человек, но и вещью его назвать сложно, а потому теперь, когда врут и вещи, и люди, только он остается вне подозрений. Он был с Лизой, сколько она себя помнит, и всегда остается на ее стороне. Его единственного бабушка разрешила забрать из той квартиры, в которой они жили с мамой. Там пришлось оставить все: игрушки, одежду. Бабушка пообещала, что потихоньку купит все новое, но Лиза вцепилась в львенка на стене и ни за что не хотела отцепляться. Тогда бабушка вытащила из маминого набора пилку для ногтей, открутила болтики и взяла львенка с собой.

Лиза совсем не уверена, что правильно понимает то, что львенок хочет сказать ей сейчас, но он любит, когда с ним соглашаются, а потому она шепчет:

– Да, Лиза справится. Лиза разберется, что происходит. Лиза сможет.

Первое, что нужно сделать, это собрать в рюкзак немного вещей. Взять комплект сменного белья, другие штаны, свитер и зарядку для телефона. Отдельно комплект рабочей одежды. Зубную щетку и остальное придется купить, иначе бабушка моментально заметит, что чего-то не хватает, и тогда ускользнуть будет сложнее. За панелькой в шкафу, в баночке из-под таблеток, осталось три тысячи, их тоже надо взять. Рассчитывать можно только на них – на карточке есть еще две, но использовать карту нельзя, вдруг Митя и бабушка станут ее искать и отследят по транзакциям. А о той тысяче, что в потайном кармашке, вообще не стоит вспоминать, она на самый крайний случай.

Лиза достает из рюкзака маленькие ножницы и медленно-медленно выкручивает из стены болтики. Придется идти к Кузнецовым и проситься с проживанием. Евгения Николаевна как-то предлагала. И львенка здесь оставлять Лиза не собирается. Еще пара оборотов, и львенок отправляется в левый карман знакомиться с морковкой – только крючок наружу торчит. Лизе кажется, ему там будет удобно.

Наконец звук телевизора становится громче, и можно пройти в комнату.

Лиза надеется, что ей удастся умыться и лечь в постель до того, как бабушка ее обнаружит. Бабушка бережет Лизин сон, она не станет тревожить Лизу ночью. А утром Лиза уйдет будто бы на работу, а бабушке оставит письмо с объяснениями. Главное, чтобы Евгения Николаевна пустила пожить. Наверное, Лиза сможет готовить. И за продуктами ходить, чтобы не приходилось платить за доставку.

Плохо, что Лиза была такой неловкой сегодня. Снеговика разбила. Но как же было красиво. Лиза выстраивает в памяти комнату, прослеживает взглядом падающую фигурку: вот она коснулась пола, вот подпрыгнула – и медленно разлетелась на тысячи искр. Еще секунда, и Лиза идет по усеянному битым стеклом полу, уже не боясь порезаться, оглаживая каждый из граненых осколков, – и от ее прикосновения они загораются радужными огнями, начинают сиять, как лампочки, вмонтированные в пол, диван, кресло, паркетную доску…

Это стекло больше не причинит ей вреда. Никому больше не причинит вреда. А осколки лежат так, будто кто-то специально выложил их в узор, создал красивую, ясную структуру. Подправить тут и еще вот здесь – и получится…

Что же получается?

Если что-то очень нравится Лизе, она запоминает это легко, будто оно само запрыгивает ей в голову.

Чуть сосредоточившись, она отгибает шкурку комнаты, которая тут же становится призрачной, полупрозрачной, и обнажает коричневато-зеленую мякоть – суть структуры.

На месте комнаты проступает карта города с горящими тут и там огоньками осколков – вот Краснова, а здесь – Луначарского. Тень коридора вьется по карте рекой. Лиза узнает проложенный ею маршрут. А огоньки – это адреса. Нет, не адреса – люди. Точнее, то, что от них после всего осталось.

Вдруг Лиза слышит телефонный звонок.

Бабушка снимает трубку, что-то неразборчиво говорит в нее и идет к двери.

Лиза сжимается от страха – сейчас бабушка увидит, что львенка нет, и догадается обо всем. Но, кажется, бабушка спешит, потому что она даже не зажигает в прихожей свет, только берет ключи и выходит на лестницу. К соседке, что ли?

Лиза понимает, что сейчас самое время зайти на кухню – вдруг там остались еще маленькие бутылки с водой, а если нет, нужно наполнить из Лизиного графина старую. Пить хочется все сильнее. И, может, найдется банан или яблоко – что-нибудь, что бабушка не успела отравить.

Стараясь идти как можно тише – в чем смысл, ведь бабушки нет дома? – Лиза крадется на кухню. Свет погашен, телевизор выключен – значит ли это, что бабушка ушла надолго? Лизины глаза успели привыкнуть к темноте, да и темнота относительная – сквозь кухонный тюль льется теплый желтый свет фонаря, на плите мерцает тарелка с ядовитыми сырниками. Лиза сглатывает – и пугается, настолько громким вышел звук. Абажур смотрит на нее, будто прощается, но Лизе не до него. Она открывает шкаф, где хранит воду, – там осталась последняя бутылка. Лиза наполняет из графина свою, пустую, выпивает ее до половины, наполняет снова и заодно забирает новую – пригодится.