Алёна Алексина – Суть вещи (страница 25)
Спустя некоторое время Лизе даже стало казаться, что каждый сумел остаться при своем: профессор Павловский продолжил обворовывать собственных студентов, а она стала уборщицей.
Бонусом к этим безусловно позитивным изменениям шла привычка немедленно вычеркивать из своей жизни людей, пытающихся убедить ее, что ей “просто показалось”.
Все эти воспоминания, как курьерский скорый, стремительно проносятся мимо Лизы, залихватски свистнув напоследок, и она, дослушав последние секунды Митиного выдоха, прерывает звонок.
Стащив с ощутимо подрагивающей руки перчатку, ни на секунду не задумавшись, она блокирует Митин номер.
Зачем она это делает, она себя не спрашивает, иначе не смогла бы на этот вопрос ответить.
Чтобы он не смог дозвониться? Да он и так не слишком-то часто звонит. За те три года, что они знакомы, он позвонил ей едва ли больше двадцати раз. Все остальные звонки – это она сама.
Чтобы самой случайно не набрать? Так ведь она наизусть вызубрила этот номер. Точнее, конечно, ничего она специально не зубрила, он как-то сам лег и угнездился в памяти, и теперь его оттуда еще поди выкорчуй. Каждый раз, бросая случайный взгляд на порезы на своей руке, она рефлекторно вызывала в памяти знакомые цифры, зная, что в любой момент может позвонить. Зная, что теперь есть кому позвонить.
Ну вот, теперь некому звонить. С другой стороны, больше и незачем. Вряд ли Кузнецовы поступят с ней, как тот клиент.
Год, когда она познакомилась с Митей, вообще был одним из трех самых насыщенных. Эпизод их знакомства по странному совпадению оказался двухтысячным, что само по себе ничего хорошего не сулило. Лиза заранее знала, что двухтысячный будет ужасным – не менее, а может, и более ужасным, чем тот, который пришелся на тысячу. И не ошиблась.
В отделение ее ввели двое полицейских. Они поддерживали ее с двух сторон – даже не потому, что она плоховато стояла на ногах, а скорее потому, что руки были скованы наручниками, и если бы она снова упала, то подставить было бы нечего. Вот и страховали, чтоб еще чего себе не расквасила.
Они быстро и деловито ее обыскали, нашли в рюкзаке паспорт, забрали его себе. Она слышала, как они обсуждают ее возраст – двадцать шесть, а выглядит как девочка.
– Итак, – сказал налитой, как яблочко, мужик в натянутом на живот кителе, сидящий по ту сторону стола. Тогда она еще не разбиралась в нашивках и погонах и даже звание определить не сумела. – Итак, вы были наняты в качестве уборщицы и внезапно напали на вашего нанимателя непосредственно в его квартире. С какой целью? Вы собирались что-то украсть?
Лиза молчала. Она была занята другим – во время того ужасного, что произошло двумя часами ранее, числа в ее голове расползлись какими-то гнилыми клочками, из стройных колонок и упорядоченных рядов стали кучей прелых листьев и тут же рассыпались в труху, даже логарифмическая линейка раскололась на несколько крупных радужных кусков, и Лизе требовалось срочно разобраться с ними и привести их в порядок, потому что иначе… Что иначе, она не понимала, но знала точно, что ничего хорошего.
– Ага, молчим, значит. Запираемся. Поня-я-тно. Чего скандалила-то? Ладно, сейчас Матвей Борисович придет, разберется с тобой.
Через какое-то время в кабинет вошел высокий человек. Лица Лиза не видела, она избегала смотреть ему в лицо еще почти год, так что о том, какие у него прохладные темные волосы и смешные ореховые глаза, узнала гораздо позже.
Когда он вошел, яблочко резко сменил тон, перепрыгнув с жирного коричневого сразу на зеленоватый:
– Вот, Матвей Борисович. Напала на клиента.
– Проститутка?
– Пострадавший говорит, уборку пришла делать.
– Уборщица, значит. А чего напала?
– Говорит, ни с того ни с сего. Внезапно. Адский разгром учинила. Когда наши на место приехали, говорят, там живого места в квартире не осталось. Клиент в соседнем кабинете опись поврежденных ценных вещей составляет. А эта и при задержании вела себя буйно, еле скрутили ее.
– Герои какие, скрутили они. А чего клиент говорит, почему она вдруг начала квартиру разносить?
– Говорит, нашло на нее. Все было нормально, а потом вдруг она как с цепи сорвалась.
– А кровь откуда?
– Так порезалась, пока квартиру крушила. Ничего серьезного. Сидит, молчит, ни на что не жалуется.
– Скорую вызови.
– Да какую скорую! Кому? Ей, что ли?
– Ты глаза-то раскрой пошире. Глянь, какая лужа с нее натекла. У нее же все рукава искромсаны. Сейчас истечет у нас тут кровью. Звони давай. Только браслеты сними с нее вначале.
– Может, не стоит? Мужики говорят, в квартире будто взорвалось чего. Она ж буйная.
– Да какая она буйная. Ты глянь на нее – еле на стуле сидит. Снимай, сказал. И иди звони. А я пока попытаюсь поговорить с ней.
– Дохлый номер. Молчит она. Ни слова не сказала, сорок минут уже сидит, только качается из стороны в сторону.
– Ну, тогда пусть молчит, а ты мне пригласи этого, пострадавшего. При ней поговорю с ним. Может, и она тогда разморозится.
Сергея Лиза услышала задолго до того, как он вошел.
– Да вы посмотрите на нее, у нее же не все дома явно! – вопил он в коридоре – видимо, яблочку. Голос приблизился, стукнула дверь, и Лиза поняла, что он уже в кабинете. – Думал, просто застенчивая, а она, оказывается, ебанутая на всю голову! Всю квартиру мне разнесла! Думал, она меня убьет! Вы чего, наручники с нее сняли? А если она опять на меня бросится?!
– Не бросится, не волнуйтесь. Лучше скажите: что вызвало такую ее реакцию? Что вы сделали? – спокойно спросил тот, кого яблочко назвал Матвеем Борисовичем.
– Что я сделал?! Вы серьезно сейчас?! Какая-то тварь проникла ко мне в квартиру под видом уборщицы, весь хрусталь мне переколотила, и вы меня спрашиваете, что я сделал?!
– Так, успокойтесь, пожалуйста. В квартире один проживаете?
– Нет, с женой и дочерью.
– Где они сейчас?
– К теще обеих отправил, достали. Завтра приедут – опять разборки. Как я жене это все объяснять буду?
– Хорошо, картину я понял. Сейчас составим с ваших слов протокол. Подождите, пожалуйста, в коридоре.
Сергей вышел из кабинета, от души саданув дверью об косяк. Но тут же вернулся, просунулся:
– Это я не специально хлопнул, сквозняк тут у вас.
– Ага, точно… Посидите в коридорчике. Ну что, Елизавета Александровна, давайте поговорим с вами, пока скорая едет. Обработают вам порезы. Постарайтесь пока не касаться предплечий. Заодно выяснят, не сломан ли нос. Все было так, как он сказал? Вы согласны с его словами?
Лиза послушно разомкнула руки – кожа равномерно горела, будто отогревалась с мороза, это было даже приятно, – и теперь терпеливо ждала, пока Матвею Борисовичу надоест задавать ей вопросы.
Но ему все не надоедало:
– Вы давно знакомы с пострадавшим или впервые в этот дом пришли? Понял, спрошу его. А что можете сказать о себе? Ага, тишина…
Дальше вопросы посыпались уже безо всяких пауз:
– Давно уборкой зарабатываете? Как называется агентство, через которое он вас нанял? Или вы частным образом устраиваетесь? И как тогда ищете клиентов? И еще вот интересно: вы не в курсе, он действительно женат или придумывает про жену?
– Фотография свадебная стоит в шкафу, – неожиданно для себя отозвалась Лиза. – И женские вещи повсюду. Женат. И детская комната. Там девочка живет. Видимо, она и есть дочь.
– Ага, понятно. Так и запишем, – будто не обратив внимания на то, что она заговорила, отозвался он. – Жена с дочкой, он сказал, к теще отъехали, вот ему и потребовалась посторонняя помощь с уборкой. Так как вы работаете: самостоятельно или через агентство?
– Через агентство. А жена с ним разведется, когда узнает, что он сделал. Уйдет от него. И дочку заберет.
– А вот это уже интересно, отсюда давайте поподробнее. – Матвей Борисович плотнее придвинулся к столу. – Что именно он делал, что вы решили, будто супруга захочет развода?
– Он ходил за Лизой. По всей квартире. Лиза в ванную, воды набрать, он за Лизой. Лиза воду вылить – он опять позади. Наблюдал, как Лиза работает. Думала, он боится, что Лиза что-нибудь украдет. Молчала. Потом он сказал, что ему не нравится, как Лиза оттерла плинтус.
– А Лиза – это вы, да? Ну да. Елизавета. Логично. Не понравилось, как вы оттерли плинтус, так, – сказал он. – И дальше что произошло? Вы почему сейчас засмеялись?
Она не смотрела ему в лицо, но в поле зрения улавливала, как он, чуть прищурившись, молча смотрит на нее, и от этого взгляда ей становилось все легче и легче говорить.
– Это называется “придираться”. Плинтуса были оттерты хорошо. Лиза все делает хорошо. Если что-то можно убрать, Лиза это убирает. Там на плинтусах кое-где были пятна краски. Лиза их не смогла отчистить. Хотела позже ножом попробовать. Вот. А он сказал, плохо оттерла. И тогда Лиза встала на колени, чтобы еще раз оттереть, более тщательно…
Кресло под Лизой чуточку поскрипывало от ее движений, и она вдруг отвлеклась на это поскрипывание, вслушалась в него и, кажется, забыла говорить.
– Так, продолжайте, пожалуйста, – сказал Матвей Борисович, и она поняла, что пауза затянулась.
Лизе отчего-то захотелось вдруг отвернуться. Она закрыла глаза и сказала:
– Когда Лиза встала на колени, он подошел очень близко. Сзади. Одной рукой зажал рот, другой задрал… Ну, платье задрал. Подол. Задрал его. И Лиза тогда поняла, что он без штанов стоит. Спустил штаны и так стоял. Держал Лизу. Пытался снять колготки. Лиза бросила тряпку через плечо. В лицо ему попала. Случайно. Вырвалась. Он упал, в штанах запутался. Лиза… Лиза виновата, да. Сломала много вещей. Кидалась в него – что под руку попадет, тем и кидалась. Ни разу не попала. Он очень разозлился. Штаны натянул и опять Лизу схватил. Швырял по квартире. Как вещь швырял – то туда, то сюда. Кричал, что Лиза – проститутка. А Лиза не проститутка. Лиза – уборщица. Только потом поняла, что он Лизу на разбитое бросал, чтобы поранить посильнее.