Алёна Алексина – Суть вещи (страница 27)

Она лезет в небольшой шкафчик за дверью. Там бабушка обычно хранит картошку и яблоки. В том углу кухни гораздо темнее, а в шкафчике совсем черно, и Лиза шарит в контейнере вслепую, пытаясь нащупать яблоко, но пальцы вдруг смыкаются на чем-то более гладком и прохладном, чем яблоко. На чем-то неживом.

На чем-то, чего не должно – не может быть! – там, где Лизина бабушка хранит яблоки.

Лиза вскрикивает, забыв об осторожности.

Лиза осторожно выуживает свою находку – и смотрит на собственную руку, как на чужую.

Лиза не верит глазам.

Лиза идет к окну, отдергивает тюль, чтобы впустить в кухню больше фонарного света.

Теперь-то ей точно не показалось, тут и думать не о чем, потому что эту вещь Лиза не спутает ни с чем. Она такая одна. Лиза привычно нащупывает на маленьком постаменте почти незаметный глазу дефект – отбитый край.

Она хотела бы отбросить балеринку, но осколки снеговика на секунду с пронзительной яркостью вспыхивают в голове, и она аккуратно ставит балеринку на подоконник, а сама делает шаг и еще один шаг от нее, потому что внезапно видит, как Владимир Сергеевич крушит все в квартире, бьет попавшуюся под руку Ясю, отшвыривает Катюшу.

Но этого же не может быть, просто не может.

Митя прав.

Это какая-то галлюцинация.

Вещи либо врут, либо открыто и явно издеваются над Лизой.

Она слышит, как открывается дверь.

Лизе уже все равно, найдет ли ее бабушка. Даже хочется, чтобы заметила, чтобы дала лекарство. Лиза не хочет в больницу.

Но надо спросить, видит ли бабушка балеринку? Узнаёт ли она ее? Видела ли она ее раньше?

Сделать это Лиза не успевает.

Только бабушка закрывает последний замок, как в дверь звонят. Бабушка включает свет в прихожей, смотрит в глазок, спрашивает, кто там. Кто-то глухо отвечает, Лиза не понимает, что именно. И тогда бабушка зовет ее:

– Лиза, ты дома? Вижу куртку твою. Тут что-то странное. Поди сюда.

Лиза хватает балеринку и, сжав ее в кулаке, идет на голос, как загипнотизированная.

Бабушка чуть подталкивает ее, и Лиза понимает, что нужно поднести лицо к глазку.

За дверью стоят двое мужчин в форме.

– Откройте, полиция, – зловонно-фиалковым тоном говорит один из них – тот, что повыше, – на шаг отступив от двери. Лизе видно, как он барабанит пальцами по кобуре.

Лиза не знает, что делать, а потому она идет в комнату и плотно закрывает за собой дверь. Пусть бабушка сама разбирается.

Машинально подойдя к шкафу, все еще сжимая в руке балеринку, она достает из тайничка деньги, затем, опомнившись, кладет ее на стопку вещей и освободившейся рукой сгребает какую-то одежду.

Пока бабушка занята, нужно собраться.

Звонок трещит уже не переставая, бабушка возится с замками, бормоча: “Сейчас, сейчас, сейчас”.

Лиза сует вещи в рюкзак, прямо поверх простыни и притаившейся под ней резиновой ленты. В гнездо из одежды аккуратно вкладывает балеринку – главное, чтобы ножка не переломилась. Туда же отправляет телефон. Обычно Лиза носит его в рукаве куртки, но кто знает, удастся ли взять ее с собой. Едва успевает затянуть хомут рюкзака и защелкнуть застежку.

Бабушка наконец разобралась с замками. Лиза прислушивается к голосам.

– …сейчас осмотрим помещение. Введите понятых.

– Что это значит – “осмотрим помещение”? На каких основаниях? Живу с больной внучкой, вдвоем. Какие к нам могут быть претензии?

– Ваша внучка обокрала уважаемых людей, бабушка. Ценную вещь похитила, старинную, очень дорогую. Вот, тут подпишите, – раздается металлический щелчок.

– Как это – обокрала… – Бабушкин голос гаснет, как спичка на сыром ветру.

– Очень просто. Где она сейчас? С ней можно побеседовать?

Лиза всем телом ощущает потребность убежать. Жаль, вода так и осталась на кухне.

Она хватает рюкзак и одним движением закатывается под кровать – будто тренировалась.

Дверь в комнату распахивается.

– Тут никого.

– Она дома, только что тут была.

Бабушка, бабушка, защити Лизу, они нам не друзья!

– В кухне посмотри, а я во вторую комнату!

Лиза в ловушке. Вот-вот ее найдут – и снова допросы, а возможно, и тюрьма. Это даже хуже больницы.

И вдруг она проваливается в тот, первый раз. Сидя в коридоре, в ожидании скорой, она слушала, как Матвей Борисович кричит в своем кабинете: “Как вообще вам в голову пришло ее задержать? Мало ли что кто кому сказал, своя-то голова на что?! Не посмотрели, что девка в кровище вся, под глазами синё, нос сломан! Скрутили, браслеты на изрезанные руки умудрились нацепить, орлы сраные! Чего вы опасались-то? Чего, я вас спрашиваю? Что и вас бы побила? Вы хоть понимаете, что если б я не вмешался, так и посадили бы ее!”

А дальше возникли проблемы. Оказалось, что у Сергея связи где-то в полицейском руководстве, так что Матвея Борисовича едва не уволили, когда он отказался переписывать протоколы допросов и собирать свидетельства против Лизы. Ее бесконечно водили по коридорам, вызывали, спрашивали одно и то же – по кругу… Но Матвей Борисович продолжал настаивать, что она невиновна, и потихоньку убедил в этом Лизу.

Потом уже он объяснял ей: с самого начала было очевидно, кто на самом деле стал жертвой нападения и почему случился разгром в квартире. Пока объяснял, снова злился. Прямо лицом багровел всякий раз, как вспоминал об этом. Только об одном рассказывал с удовольствием – как задерживал Сергея: “Я ему еще сказал: «Не стоит беспокоиться, Сергей Григорьевич, что жене скажете. Мы сейчас выедем на осмотр помещения, а супруге вашей всё наши сотрудники объяснят, когда она вам передачку принесет». И наручники потуже затянул!”

Лиза не понимала, что тут приятного, но слушала внимательно, подмечая, каким ярким становился его тон.

Слава богу, соседи попались вменяемые – на суде заявили, что с легкостью отличили вопли разъяренного Сергея от криков девушки, которую бросают на осколки или швыряют об стену. Сергей и до истории с Лизой постоянно скандалил, и соседям до такой степени осточертели вопли и детский рев, что они давали показания с явным облегчением. А вот жена Сергея в суд не пришла. Как и предполагала Лиза, жена моментально подала на развод. Может, Сергей и ее об стенку швырнул пару раз? Как бы там ни было, его оставили все, даже высокопоставленные заступники. Что было с ним дальше, Лиза не знает, так и не спросила.

А в тот вечер, когда врач скорой обработал Лизины раны, наскоро, прямо в тускло освещенном коридоре, вправил ей нос и, взяв отказ от госпитализации, уехал на следующий вызов, Матвей Борисович закутал ее в какое-то старое, но совсем не противное одеяло и повез домой. Лизу поразило, как чисто и пусто было в его машине. Она еще никогда не видела места, где нечего было бы убирать. Но события так просто не уберешь. Картинки обступили ее со всех сторон: задержание, убийство, выезд на место преступления, а вот еще – и еще – и еще. Матвей Борисович спросил, отчего она так морщится, и она пересказала ему несколько последних историй.

Была зима, как и сейчас, а потому, когда он резко затормозил, их немножко подкрутило на льду. Съехав на обочину, он повернул ключ, машина успокоенно выдохнула и замолчала. Молчал и Матвей Борисович. Наконец он сказал:

– Никогда не курил, а сейчас почему-то хочется.

– Сколько вам лет? – спросила его Лиза.

Он коротко взглянул на нее, несколько секунд молчал, потом ответил:

– Тридцать один. Почему интересуетесь?

Это было удивительно: Лиза вдруг начала понимать совершенно незнакомого человека и теперь чувствовала, будто он ждет от нее чего-то еще.

Не менее удивительно было то, что он в ответ не поинтересовался, сколько лет ей. Так и не дождавшись встречного вопроса, она наконец сказала:

– А Лизе двадцать шесть. Какого числа день рождения?

– Восьмого мая. Астрологией, что ли, увлекаешься? – спросил он, как-то криво усмехнувшись и внезапно перейдя на “ты”.

И она снова, в который раз уже, удивилась:

– Астрология ненаучна. Странно предполагать, что десятки тысяч человек, родившихся в один и тот же день, продемонстрируют значимые и отслеживаемые сходства просто по факту этого совпадения. Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год рождения, так? – Он как-то неопределенно мотнул головой. – Вы прожили одиннадцать тысяч пятьсот сорок шесть дней. Осталось еще примерно двадцать девять тысяч четыреста сорок четыре.

– Ничего себе “примерно”, – как-то странно хохотнул он и записал числа в телефон. – Потом подсчитаю, сколько ты мне, кукушка, жизни отмерила.

– Восемьдесят. При вашей работе это еще щедро.

Это была шутка, но он почему-то перестал улыбаться.

Когда машина остановилась у ее дома, Лиза поняла, что не может двигать руками – совсем. Не то чтобы они начали болеть, нет. И дело было не в одеяле, из него она выпуталась еще в машине. Но ощущение было такое, будто руки превратились в сосиски, а бинты стали плотной синтетической оболочкой, а потом кто-то поставил на огонь кастрюльку и варит в ней Лизины руки прямо в бинтах, и им становится мучительно горячо и тесно, бинты все туже обхватывают кожу и вот-вот лопнут. Хорошо бы их вилочкой проколоть. Бабушка всегда так делает, когда сосиски варит.

Матвею Борисовичу – к тому моменту он уже успел превратиться в Митю – пришлось буквально доставать Лизу из машины. И, конечно, открыть дверь в подъезд она тоже не смогла.

Нашарив в ее рюкзаке ключи, он поднес таблетку к датчику, дверь запищала. Он распахнул ее перед Лизой. Она запнулась о хорошо знакомый порожек и шлепнулась бы больными руками вперед, если бы он не ухватил ее за куртку. Забросив ее рюкзак за спину, не отпуская куртки, он крепко взял ее другой рукой за плечо и повел внутрь. Кое-как поднялись по лестнице – от лифта она шарахнулась, а он не стал настаивать.