Алёна Алексина – Суть вещи (страница 23)

Благодаря этим исследованиям Лиза окончательно удостоверилась, что по некоторым критериям бабушка тоже вряд ли может считаться нормальной. Например, бабушка считала гораздо хуже Лизы, а разве это нормально, когда взрослый человек считает хуже маленького? Лиза даже читала быстрее, чем бабушка, а ведь бабушка окончила не только школу, но и университет.

Бабушка с трудом ходила, а Лиза ходила отлично, так что и тут по шкале нормальности Лиза значительно обгоняла бабушку, хотя по этому пункту Лиза готова была сделать существенное послабление, учитывая бабушкин возраст и состояние здоровья.

Также с поправкой на возраст решено было счесть вариантом нормы прием такого количества медикаментов: на три Лизиных таблетки приходилось почти двадцать бабушкиных – от сердца, сосудов, нервов, давления и артрита. Лучше бы от аллергии что-то принимала.

А вот то, что она, в отличие от Лизы, совершенно не понимала вещи, заставило Лизу даже пожалеть бабушку. Лиза решила, что никто больше не должен узнать об ее разговорах с вещами, – после бабушкиных слов Лиза поняла, что чувствовать себя ненормальным не очень приятно, и не хотела доставлять эту неприятность другим.

На все эти занятия и умозаключения Лиза потратила четыре тысячи триста восемьдесят семь часов. Мама за это время так и не вернулась. Не вернулась она и в следующие сто восемьдесят четыре тысячи девяносто пять часов.

За эти двадцать два года вещи ни разу больше не солгали Лизе.

Весь оставшийся день Лиза крутит в голове факты, однако они, как звенья плохо подогнанной головоломки, и рады были бы сложиться в цепочку, но никак не могут. Каким-то чудом Лизе удается ничего больше не разбить, но, выходя от Кузнецовых, она не знает, позволят ли ей вернуться. И Евгения Николаевна, провожая ее, молчит до последнего, и только прикрывая за ней дверь, говорит довольно противным розовым тоном:

– Ну, ждем тебя на той неделе, детка, – и, не дождавшись Лизиного ответа, закрывает дверь и дважды проворачивает ключ в замке.

К вечеру мороз усиливается. Подтаявший с утра снег застыл неровными кусками. Лизе кажется, что снаружи кто-то тоже целый день бил хрустальных снеговиков, а под вечер устал и бросил это бессмысленное и даже вредное занятие. Она чувствует, как внутри нее совершенно необъяснимым образом поднимается желание кричать и топтать эти осколки, что она и делает, получая от этого все большее удовольствие, бешено кружась по темнеющему двору, вся в ледяной пыли, пока вдруг не налетает со всего маху на взгляд Евгении Николаевны, наблюдающей за ней из окна.

Впрочем, уже через секунду сложно точно сказать, был или нет этот взгляд, потому что Евгения Николаевна тут же пропадает, а вслед за ней так же мгновенно и бесследно исчезает и желание крушить лед.

Лиза бредет к остановке. Внутри нее, в абсолютной пустоте и почти полной темноте, подсвеченные тусклой лампочкой, кружатся в хороводе перегрызенный ремень, окровавленная простыня и серебряный нож, патинированный пятнами Роршаха.

На такой случай и существует у Лизы Правило номер три: если все становится совсем уж плохо, немедленно свяжись с человеком, который может помочь. Таких людей у Лизы всегда было трое: Саша, Митя и бабушка. Саше позвонить уже нельзя, бабушке звонить нельзя в принципе, а Мите Лиза звонить и не стала бы – если б не простыня, колом стоящая в рюкзаке за ее спиной.

Лиза достает из потайного кармана в рукаве куртки свой старый телефон. Номеров там всего семнадцать, но Лиза перебирает их несколько раз, прежде чем вызвать единственно возможный.

Лиза слушает гудки: один, второй. Сигнал никуда не торопится, а Лиза чувствует, как леденеет живот: что если он не возьмет трубку?

Когда Лиза звонит кому-нибудь, власть переходит к Правилу номер шесть: три гудка – и отбой. Третий гудок звучит почти жалобно. Лиза отнимает трубку от уха и, пытаясь попасть по красной кнопке, откуда-то издалека слышит вдруг Митин голос:

– Привет, пропажа! Ты куда подевалась?

Оказывается, слышать его голос – это не так-то и просто. Лиза молчит, слушает, как он дышит в трубку, и бредет тихонечко куда-то.

– Чего затихла-то? Рассказывай: как сама, как бабушка?

От этого стеклянно-голубого тона ей становится не по себе – будто Митя по ту сторону сигнала из теплого живого человека вдруг превратился в целлулоидного пупса, и если нажать на его голый глянцевый живот, он с удовольствием произнесет несколько пустых фраз, а затем без запинки повторит их в том же порядке.

Неожиданно для себя Лиза вдруг нажимает на отбой. Потом, опомнившись, снова набирает и, не дожидаясь, пока пупс скажет еще что-нибудь предустановленное, тараторит в трубку:

– Лиза была у Кузнецовых. Там что-то не то. Нашла грязную простыню. Простыню из кабинета – ты знаешь, какого кабинета. Нашла рваный ремень. Лиза не хочет рассказывать, кто и как его порвал. И нашла серебро. Они говорят, это их серебро, но оно рассказывает, как его трогала Яся, как Лиза его чистила. А простыня рассказывает, откуда на ней кровь. Лиза взяла простыню. Ремень спрятала. Ремень и серебро остались у них. Лиза никак не сможет серебро унести. Они теперь с ним чай пьют.

– Стоп, стоп, Лиза! Замолчи! Кто пьет чай с серебром?! Я ничего не понял! Ты где вообще? Я сейчас за тобой приеду! Ты сегодня лекарство принимала?

Слова Мити повисают в воздухе и падают тонкими льдинками, потому что, пока он говорит, Лиза отстраняет от себя трубку так далеко, как только возможно. Важно не дать этим льдинкам отравить себя, не пустить в себя этот пластиковый чужой голос.

Когда он замолкает, Лиза снова подносит трубку к губам и говорит очень внятно:

– С Лизой все в порядке. Лиза идет домой. Не нужно приезжать. Но надо, чтобы ты взял простыню. Вечером приезжай домой. Простыня у Лизы. Ты ее возьмешь. И еще ленту резиновую. На ней могут быть отпечатки пальцев. Это может быть улика. На простыне кровь. Ты сделаешь анализ ДНК.

Еще немного, и Лиза выронила бы телефон, с такой силой и стремительностью она отводит его от себя и все равно слышит хохот, доносящийся из динамика.

– Какая улика, Лиза?! Какой анализ? Ты что, детективов пересмотрела? Улика – это то, что я нахожу на месте преступления, при свидетелях, с ордером на обыск. А черт знает где взятая простыня, будь на ней кровь самого Махатмы Ганди, вообще никакой уликой не является и ни о чем не свидетельствует! Где, говоришь, ты нашла все эти вещи?

– У Кузнецовых, – терпеливо повторяет Лиза.

Терпение. Иначе до пупса не достучаться.

– Ага, у Кузнецовых. Это те твои старички, да? А как у них эти вещи оказались, Лиза, ты подумала? Это что за ерунда? Ты со своими супергеройскими способностями теперь можешь порталы открывать? – С каждым словом его тон обесцвечивается все сильнее.

– Лиза… Лиза не знает, как они попали к Кузнецовым. Там был еще снеговик такой, стеклянный, и Лиза его разбила. Этим снеговиком…

– Да что бы им ни делали, этим снеговиком, чего бы ты ни видела…

– Лиза видела достаточно, Матвей, чтобы человек навсегда сел в тюрьму, – перебивает Лиза и осматривается.

Вокруг снег, дома и фонари.

– А ты у нас еще и юрист теперь, да, Елизавета? Ты в курсе, сколько за что дадут?

– Нет, но Лиза точно знает, что такие люди не должны просто так выходить из дома и ходить по улицам. Лиза бы их вообще…

– Что вообще? – перебивает Митя. – Убивала бы? Как ты можешь быть уверена.

– Никак. Лиза не уверена. Но эти вещи не должны были оказаться у Кузнецовых. И теперь либо они врут, либо Владимир Сергеевич – самый страшный преступник из всех! Он проник во все дома, везде оставил свой след, всех отравил! – Свободной рукой Лиза зачерпывает пригоршню снега и подносит близкоблизко к лицу, чтобы носу стало холодно.

– Постой-ка. – Лиза слышит глубокий вздох Мити и сама рефлекторно втягивает холодный воздух – так, что легкие ломит и перед глазами все плывет. – Постой-ка, давай-ка успокоимся и постараемся не ломать копья, а понемногу разобраться и решить, что мы со всем этим сейчас можем сделать. Ты же за этим звонишь?

– Да. – Лиза стряхивает с ладони снег и начинает дышать чуть спокойнее, следит за тем, чтобы сделать вдох, а потом осуществить выдох – все как бабушка учила: вдох на раз-два, выдох на раз-два-три-четыре.

Митя прав, надо успокоиться.

– Во-первых, – говорит он, чуть помедлив (Лиза слышит щелчки шариковой ручки), – во-первых, пойми, что я сейчас с тем, что ты сказала, ничего сделать не смогу. Даже учитывая тот факт, что ты сперла из квартиры своих стариков перепачканную простынку и рваную резиновую ленту. Я правильно опись провел, ничего не упустил?

И тут Лиза забывает, что нужно успокоиться и дышать.

– Что значит: “Ничего не могу сделать”? – изо всех сил стараясь говорить медленнее, спрашивает она. – И в каком это смысле “сперла”?

– А то и значит: ничего не могу. – Щелчки звучат все чаще. – Могу только приехать сейчас за тобой – я относительно свободен – и довезти тебя до дому. Сдать, так сказать, с рук на руки. Сообщи мне, пожалуйста, где ты. И не психуй.

– Лиза совершенно спокойна, – сообщает Лиза трубке. Изображение вокруг нее пульсирует, мерцает, двоится. – Лиза не сообщит тебе, где она. Нет никакой необходимости никому сдавать Лизу, она…

– Ты вообще слышишь себя сейчас? Спокойна Лиза! – В трубке слышен резкий треск. Видимо, эта ручка больше не сможет щелкать. – Ты там ревешь, что ли?