Алёна Алексина – Суть вещи (страница 22)

– Да неужели! – немедленно отзывается Павлик. – Синенький такой? Я все думал: куда он подевался?

Лиза пытается заставить себя вернуть зажатую в кулаке ложку на место, но рука замирает на полпути.

Никита ввозит Павлика в кухню.

– Да уж, – говорит Никита. – Огромный. Ужасно неудобно.

– Это к чему ты? – прищуривается Евгения Николаевна.

– Это к тому я, дражайшая Евгения Николаевна, что не пора ли нам обедать, – как-то криво хихикает Никита.

– Кстати, Павлик, про обед. – Евгения Николаевна мягко вынимает ложку из Лизиных рук, вкладывает в мерзкое гладкое гнездышко, опускает крышку и с усилием защелкивает замочек. – Буду теперь тебе обеды как герцогу сервировать! С серебряными приборами!

Евгения Николаевна чуть подталкивает застывшую Лизу в спину, и Лиза подчиняется, отходит от буфета.

– Потом почистишь, – говорит Евгения Николаевна. – Иди теперь суп разогревай. Видишь, голодные все.

И уже у холодильника Лиза слышит:

– Вот я дурища, чего уборку оттягивала? Смотри-ка, какой ты тут порядок навела!

Лиза едва попадает половником в тарелки.

Суп разливается по плите.

Лиза ставит тарелку на диск плиты, чтобы подтереть лужу. Но диск оказывается горячим, и тарелка тут же раскалывается ровно пополам, а супа на плите становится еще больше.

Не говоря ни слова, Евгения Николаевна щелкает выключателем плиты и оттесняет Лизу в сторону.

Лиза смотрит в окно, пытаясь понять, какое там время года. Что вообще происходит?

Все перемешалось.

Через двор идут мужчина и мальчик, вокруг них в курином бульоне с блестками жира плавают разваренный лук и лавровый лист.

Лиза все глубже погружается в отчаяние: вещи лгут ей, вещи путают ее, чему вообще теперь можно верить, когда такое творится. Никогда раньше, никогда!..

Нет, неправда, один раз было.

Вспомнить о маме – как ступить на тонкий лед, никогда не зная, выдержит ли он Лизин вес или похоронит ее в мутной ледяной воде. Иногда Лизе хочется, чтобы мама умерла. Тогда можно было бы ходить к ней на могилу, убирать там, быть с ней.

Лиза пугается этих мыслей. Нет, пусть мамы нет рядом, но, если вдруг она где-то еще живет, всегда остается возможность, что однажды она вспомнит о Лизе и возникнет на пороге. Лучше бы это произошло вечером, а еще лучше – вечером субботы, чтобы назавтра Лизе не надо было на работу.

Хотя какая теперь работа. Пусть возникает, когда хочет.

Лиза думает, что ее вера в маму похожа на то, как некоторые дети верят в бога или Деда Мороза, хотя совершенно очевидно, что никакого бога или специального зимнего дедушки нет и в помине. А мама есть. Точнее, была. В этом Лиза совершенно уверена. Она хорошо помнит день, когда видела маму в последний раз. Именно с этого дня она начала отсчитывать эпизоды.

Лизе было тогда семь лет, четыре месяца и девять дней. Однажды в субботу утром, в восемь часов семнадцать минут, к Лизе и маме, как обычно, пришла бабушка, а мама вдруг куда-то уехала. Она так торопилась, что даже не попрощалась с Лизой. Потом, ближе к вечеру, шестнадцать раз звонил телефон, бабушка каждый раз брала трубку, но почти ничего не говорила, только слушала и все время сморкалась, а Лизе запретила задавать вопросы и отослала читать, хотя Лизе было очень любопытно, что же происходит, – она никогда раньше не видела, чтобы кто-то так сморкался. Однако гораздо сильнее Лизу интересовало, где же мама. Но и об этом бабушка спрашивать запретила.

В тот день Лиза маму так и не дождалась. Вечером бабушка дала ей какую-то таблетку и велела лечь спать. Наутро бабушка сказала, что мама приезжала ночью, когда Лиза уже спала. По словам бабушки выходило, что мама очень торопилась: поспешно собрала вещи и уехала в срочную командировку. Лизу это не удивило: мама уезжала часто, иногда внезапно. Лиза отправилась в мамину комнату – скучать. Лучшим способом скучать было залезть в мамин шкаф и запереться изнутри среди ее вещей, перебирать их, нюхать, а потом свить гнездо из свитеров и кофточек и уснуть в темноте и духоте шкафа.

Но поскучать Лизе не удалось. В маминой комнате ее ждали странности. Все было перевернуто вверх дном: одежда вынута из шкафов и раскидана по кровати, а разноцветное тоненькое шелковое белье, переливами на котором Лиза так любовалась и которое обычно лежало в ящиках, свернутое розочками и воланчиками, было вытряхнуто из комода и разбросано поверх маминых платьев и строгих рабочих костюмов. Обычно мама собиралась гораздо аккуратнее.

Лиза старательно сгребла то, что упало на пол, и стала складывать все обратно в ящик, ощупывая каждую тряпочку и сворачивая из нее розу или волан, – мама приедет и обрадуется. Трогать шелк было неприятно, но необходимо, и не столько чтобы обрадовать маму, сколько чтобы разобраться. Перебирая вещи, Лиза искала маму: ее спешку, ее мысли о Лизе, ее настроение. Мама была единственным человеком, чье настроение было понятно Лизе без каких-либо объяснений.

Но среди вещей Лиза маму так и не нашла. Беседуя с маминым бельем и платьями, Лиза разглядела только бабушку и какую-то совершенно незнакомую, странно одетую тетеньку. Вещи рассказали Лизе, что совсем не мама искала и выбирала одежду для своей командировки, а эта чужая, незнакомая тетя и почти не помогавшая ей, плачущая бабушка.

Пересчитывая мамины вещи, Лиза не поверила себе. Выходило, что мама взяла с собой в командировку всего одно платье и одну смену белья. Куда же она уехала? Почему ей понадобилось так мало одежды?

Лиза отложила в сторону то бельишко, на котором, сморщившись, засохли бабушкины сопли. Бабушка говорила, что если на одежду попали капли воды или слезы, то это ничего страшного и совсем не значит, что нужно немедленно все перестирать. А вот мама могла с этим не согласиться – Лизе отчего-то казалось, что мама не захочет носить одежду с бабушкиными соплями. Лиза бы ни за что не захотела.

Набрав в свой маленький тазик немного теплой воды, Лиза взбила густую мыльную пену и аккуратно перестирала отложенное. Перебарывая внезапное отвращение от нежных прикосновений шелка, Лиза представляла, как заулыбается мама, узнав, что ее вещи снова чистые и аккуратно лежат в шкафу и в комоде. Эти мечты так заняли Лизу, что она не сразу заметила самую главную, хотя и не такую очевидную странность.

Прошло восемьдесят шесть часов с момента маминого ухода, когда Лиза наконец сообразила: все было неправильно с самого начала.

Обычно, когда мама уезжала в очередную неожиданную командировку, бабушка всегда запиралась с мамой в спальне и кричала на нее, а в этот раз только молча вытирала лицо платком. Это было совершенно непохоже на бабушку. Почему она вела себя так? И что это за незнакомая тетя? И почему мама не взяла с собой почти никаких вещей? И когда же наконец мама вернется?

С этими вопросами Лиза пришла к бабушке, но бабушка не пожелала ответить ни на один из них. Вместо этого она поинтересовалась, откуда Лизе известно про чужую тетю, а затем заявила, что “вещи говорят” – это не аргумент, а нехорошая симптоматика, что Лизе могло и показаться, что это абсурд – утверждать, что маму в командировку собирал кто-то другой, кроме мамы. Как Лиза вообще это себе представляет, спросила бабушка. Лиза представляла в деталях – вещи подробно показали ей, – но бабушке она сказать об этом не смогла, потому что перебить бабушку не было никакой возможности.

Бабушка говорила спокойно и очень уверенно – как едет по рельсам поезд. Она несколько раз упрекнула Лизу, что Лиза ей не доверяет – настолько не доверяет собственной родной бабушке, что учинила подлинный допрос, несмотря на то, что ей десять раз уже было сказано, что и как обстоит на самом деле, хотя никто вообще-то не собирался отчитываться перед малолетней пигалицей, которая лезет не в свои дела, но уж если Лиза больше доверяет каким-то там шмоткам, а не родной бабушке, то коне-е-чно…

Тут спокойствие у бабушки внезапно кончилось, она снова высморкалась, а Лиза так и не узнала, что последует за бабушкиным “коне-е-чно”, хотя немедленно поверила, что это вещи, именно вещи соврали ей. Коне-е-чно, если бабушка так говорит, значит, так оно и есть. Лиза очень огорчилась, потому что раньше вещи всегда говорили правду. Но бабушка велела перестать говорить эти глупости вслух. И Лиза поняла, что не стоит рассказывать о своих разговорах с вещами, раз даже бабушка совсем не понимает, что это за дружба такая нездоровая – с трусами и колготками, и считает, что лучше бы Лиза с соседскими мальчишками по крышам лазала, как все нормальные девицы в ее возрасте.

Лизе было совершенно неясно, зачем ей компания каких-то незнакомых мальчишек, чтобы лазить по крышам. Именно тогда она впервые поняла, что даже для бабушки она какая-то не слишком нормальная и в придачу не слишком-то умная. Нельзя было сказать, чтобы ее слишком уж сильно удивило это открытие, но, чтобы снова не ляпнуть какую-нибудь глупость, она начала то и дело запинаться, а через год замолчала совсем – и молчала еще полгода.

Эти сто восемьдесят три дня тишины Лиза была очень занята: она глубоко исследовала значение слова “норма” и выясняла, к кому в принципе применимо это слово. Лиза перерыла все имеющиеся в доме словари, а затем пролистала и остальные книги. В составленной по ходу исследования огромной схеме Лиза указала множество вариантов использования слова “нормальный”, затем составила точно такую же, не менее обширную схему для слова “ненормальный”.