Аля Миронова – Бракованный Тесак (страница 12)
И мне бы, дураку, задуматься, ан-нет. Не станет ведь такой серьезный и ответственный товарищ, как Аркашин, херней страдать. Ну я и клюнул, подписался, что называется, не глядя. Вот и получите, распишитесь, ваше сокровище бездыханное, — переутомилась девица от стресса. Вот уж где осечка вышла. Первый раз в моей жизни. Попал.
И вот толку было спорить? Закон контракта для наемника — всё. Ничего бы не изменилось.
А Стечкина эта… Мне еще вчера показалось это подозрительным, решил, что обдолбанная. Только когда раздевал блондинку, купал, да в постель укладывал, понял, насколько мое первое впечатление ошибочно. А еще она сквозь сон просила Льва Ивановича ей в купе чай подать, собственноручно собранный. Ну, стратег!
Виталина, до умопомрачения красивая, ладная такая, с нежной бархатистой кожей. А как доверчиво жалась ко мне! Мать вашу! Я ко всякому привык за годы службы. И отпуска по — разному проходили. В конце концов, я не юнец, чтобы секс-марафоны на воле устраивать, пар и в зале можно спустить, и на стрельбище.
Но блондинка эта, хрупкая, домашняя, которую хочется задвинуть себе за спину и уберечь от всего мира, а затем залюбить ночью до потери пульса…
Пожалуй, никогда не испытывал настолько болезненного желания обладать кем-то. И, мягко говоря, подобное меня не обрадовало. Для воина нет ничего хуже собственного бессилия против обстоятельств. И, по — хорошему, — надо брать руки в ноги и давать драпу.
А ее эти дефиле?! С ума совсем сошла, Осечка! Так дразнить голодного зверя! И ведь Витюхой ее не случайно назвал, — пытался сам себе желание отбить. Не помогло. А эти ее кружева красные… Видел же, как смущалась…
Дебил. Поступил, словно урод распоследний. И ведь никогда не был таким. Для меня любая женщина, даже последняя шлюха — богиня. И не потому, что отец по сей день носит на руках мать, а, скорее, из-за двух малышек, подрастающих в отчем доме. Надеюсь, к ним будут относиться так же.
Теперь же мне больно не от желания, хотя оно никуда не пропало, а от осознания, как сильно я обидел Виталину. Даже мое черствое, каменное сердце сжимается, при одном лишь взгляде на блондинку. Словно маленький ребенок, сжавшийся в клубочек, сидит у меня на руках, прижимается, дремлет. А красивое лицо, грустное настолько, что вот смотрю на малышку и понимаю, ну никак нельзя мне ее трогать. Хоть ты сдохни, а все равно нельзя. А вот помочь ей в жизнь влиться — необходимо.
Укачиваю и бормочу, рассказывая о своей жизни то, что Осечке можно знать. В конце концов, по паспорту, пусть это и фикция чистой воды с подделкой печати и свидетельства, Стечкина — моя жена, а значит, имеет право знать, какой я.
Чувствую, проснулась, пробую поговорить с ней, извиниться. Только блондинка еще сильнее закрывается от меня.
— Отдай меня маньяку, пожалуйста, — вдруг раздаются звуки, больше похожие на шелест сухих листьев. Должно быть, Виталина хочет пить. — И просто уйди.
Сейчас она мне остро напоминает одну девушку, такая же потерянная, обиженная и одинокая. Только у Ангелины был (да и чего уж там, по сей день есть) Степка, который свое никому в обиду не даст. А Осечку могу защитить только я.
— Никогда, — срывается быстрее, чем я успеваю подумать.
Имбицил. Разве можно давать девушке подобные обещания?! Не с моим образом жизни.
— Пойдем тебя кормить, салага, — шуточно обращаюсь к слишком притихшей девушке. — После Аркашинских сборов есть надо за троих, иначе все эти чудо-травки “собственноручного сбора” долго-долго выводиться будут.
Возмущенная мордашка выныривает из пледа слишком близко к моему лицу. Я, с какой — то маниакальной жадностью наблюдаю, как розовые губки приоткрываются, только звука не слышу. То ли уши заложило, то ли… Ах ты, ж мать вашу!
— Сейчас, водички попьем. Извини дурака.
Вместе с девушкой на руках встаю и, словно танк, пру на кухню. Прямо на стол опускаю свою ношу. Квартирку я изучил еще вчера, заодно заказал продукты и кое-что для себя — меня ведь не предупреждали, что придется жить у всех на виду, еще и с женщиной под одной крышей. Поэтому без проблем нахожу чашку и наливаю в нее горячую воду из кофемашины. Затем разбавляю бутилированной и туда же отправляю ложку мёда.
Сначала протягиваю чашку Виталине, но быстро понимаю, что она и сидит-то с трудом, поэтому, подхожу вплотную и, придерживая девушку, помогаю ей сделать несколько глотков.
— Не жадничай только, — негромко уговариваю, потому что из-за того, что Осечка торопится, водяные дорожки устремляются с ее губ по подбородку, шее, прямо к груди. Той самой, облаченной в красное кружево…
“Это просто твой боевой товарищ, Гор. И ему нужна помощь. Не более,” — мысленно прокручиваю в голове мантру.
— Спасибо, — чуть слышно благодарит Виталина. — Можно мне поспать?
— Давай сначала поедим, — стараюсь не настаивать, чтобы не усугубить и без того паршивое состояние блондинки. — Ну, правда, иначе долго болеть будешь. Мне тоже как-то довелось того чайку испить…
— Продуктов же нет, — как-то виновато бормочет, опуская взгляд. — Я редко готовлю, да и дома несколько дней не была. И…
— Я еще вчера заказал, — перебиваю, потому что Стечкина лишь сильнее впадает в уныние. — И даже несколько блюд сварганил. Ты как, рискнешь?
— Ты… Готовил? — ошарашенно восклицает, словно впервые, рассматривая меня.
И правда, смешно, наверное. Детина, ростом: два ноль четыре, блендером орудует, кастрюлю пытает.
— Ну, да, — неопределенно пожимаю плечами. Клиенты разные бывали, как и обстоятельства. Поэтому, я много чему научился. Надо — макияж или укладку сделаю, или могу рану зашить. — Подумал, что ты наверняка согласишься на крем-суп с креветками или на котлеты из индейки с тушеными овощами. Еще есть рисовая молочная каша с сушеной вишней. Ну и привычная мне перловка с бараниной, и салат из морковки с чесноком.
Чем дольше говорю — тем больше удивление во взгляде. Словно подобных блюд в этой квартире отродясь не бывало, или я только что открыл новую цивилизацию в холодильнике Виталины.
— То есть, первые три блюда, для меня? — хлопает своими глазищами, а на лице появляется легкий румянец. — Серьезно? Но ты же меня совсем не знаешь!
Стечкина в шоке. Теперь я знаю, как это выглядит.
— Достаточно того, что ты — моя жена, — фыркаю, прекращая словесный поток одной журналистки. — Я никогда не был женат, но знаю, что муж должен заботиться.
— Кофе с кривым бутербродом в постель и подгоревшая яичница — предел умений моих бывших, — несколько поморщившись, уныло произносит Виталина, словно ей стыдно. — А, нет, второй еще своими пельменями чуть квартиру не взорвал.
— У каждого свои таланты, ведь так? — решаю поддержать Осечку, несмотря на внутренний острый протест. — Ты ведь своих мужей явно не за умение готовить выбирала.
На кухне воцаряется тишина. Мля. Опять ступил. Поддержал, называется.
— Слушай, — разрывает безмолвие звонкий голос. Отходит барышня. Это радует. — А мы можем этим гадам отомстить?
— Да налегке, — хмыкаю. — Но при условии, что ты поешь.
— Хорошо, — подозрительно спокойно соглашается, бросая на меня какой-то странный взгляд, словно что-то удумала.
— Хорошо, — осторожно вторю ей. Со Стечкиной по-другому нельзя. Чувствую себя как на минном поле. — Чем мне тебя потчевать, жена?
— Всем! — восклицает, ехидно улыбаясь. — Тебе ж меня на руках носить, муж.
Попал ты, Тесак. Главное — не пропасть.
Не знаю, какой ущербный придумал диеты, но любой человек должен полноценно питаться. Вот та же Стечкина, словно с голодного края прибыла, хотя, я прекрасно понимаю, что ее организм ловит жесткий отходняк.
Поглощая мой нехитрый суп, блондинка просто блаженно мурлычет. На втором (а то была перловка с котлетой и моим салатом, — кому нужны тушеные овощи?!) уже постанывает. Мне же остро хочется утолить совсем иной голод, а так, — даже кусок в горло не лезет.
Однако, заедая это обеденное меню сладким рисом, Виталина едва не засыпает, утыкаясь носом в тарелку.
— Спокойно, ты просто отходняк еще ловишь, — вовремя успеваю среагировать и подхватить Осечку на руки. — Ну, что, идем укладываться спать?
— Угум, галопом, — бормочет, неосознанно исследуя носом мою шею. И сразу же раздается мерное посапывание, которое щекочет кожу, будоража весь организм.
“Не твоя. Не смей. Не думай!” — отчаянно кричит внутренний зверь.
А Стечкина, словно издеваясь, теряет свой плед, обхватывая меня своими нежными ручками за шею, и являя всю красоту хрупкой фигуры, обтянутой красным шелком.
На мгновение зависаю, собираясь с мыслями и силами, до скрипа стискивая зубы. Еще раз ее раздеть и уйти я просто не смогу — сорвусь. Разбужу. Залюблю до потери пульса. И она сама будет просить еще, стонать подо мной, раздирать своими коготками мне спину… Проклятье!
“А поутру в ее глазах прочтешь лишь горькое сожаление,” — снова встревает мой зверь. Хотя, еще вопрос: кто из нас двоих человечнее? Только вот мне совершенно нечего ему противопоставить.