Аля Кьют – Катя и Лев (страница 11)
Неловкая.
Тягучая.
Я судорожно пыталась придумать нормальную тему для разговора, но в голове крутилось только:
«Я слышала, что тебя чуть не убили».
И:
«Я мечтаю освоить серфинг».
И:
«Господи, почему ты такой красивый».
Умереть хотелось всё сильнее.
И, кажется, Лев прекрасно чувствовал моё состояние. Потому что уголок его губ снова дёрнулся.
— Расслабься, мелкая, — сказал он спокойно. — Я не собираюсь тебя сдавать.
Я нахмурилась.
— Кому?
— Твоим родителям. За незаконную прослушку семейных переговоров.
— Очень смешно.
— Мне — да.
Я фыркнула и принялась чистить яйцо. Пальцы почему-то плохо слушались.
Лев заметил и это.
Он вообще замечал слишком много.
— Ты всегда такая тревожная по утрам? — спросил он, отпивая сок.
— Нет.
— Тогда в чем дело?
Я подняла на него взгляд.
И неожиданно для самой себя выпалила:
— Про твою маму я тоже все слышала. Мне так жаль...
Лев замер.
Совсем ненадолго. Но я успела это увидеть.
Его лицо почти не изменилось, только взгляд стал внимательнее.
— Не надо меня жалеть, Кать, — сказал он тихо. - Я привык. Ничего нового не случилось.
И впервые за всё утро не ухмыльнулся.
Я сглотнула и отвела взгляд к окну, где солнце уже начинало заливать двор теплым золотым светом.
Мама Льва приезжала к нам всего несколько раз, когда он был маленький. Но забыть её было невозможно. Даже мне, ребёнку.
Анастасия выглядела не как обычная женщина, а как какая-то дорогая реклама идеальной жизни. Безупречная кожа, длинные блестящие волосы, белоснежная улыбка, тонкие золотые украшения на загорелых руках.
От неё всегда пахло чем-то очень дорогим и холодным.
Мама рядом с ней казалась слишком живой. Настоящей. Домашней.
Анастасия никогда не задерживалась у нас надолго.
Приезжала, вручала Льва Богдану, быстро проходилась по каким-то организационным моментам и уезжала дальше по своим делам.
Она всегда говорила уверенно и спокойно. Как человек, который точно знает, что мир крутится вокруг него.
Богдан с мамой были с ней предельно вежливы.
Хотя, если подумать, поругаться они бы просто не успели. Настя никогда не оставалась настолько долго.
Я медленно крутила ложку в руках, вспоминая один особенно странный вечер.
Мне тогда было лет шесть.
Льву — девять, наверное.
Анастасия приехала поздно, пробыла меньше часа и почти сразу уехала обратно в аэропорт. Помню, как Лев стоял у окна и смотрел вслед её машине.
А потом вдруг расплакался.
Сильно. По-настоящему.
Так, как дети плачут только тогда, когда внутри ломается что-то очень большое.
Я тогда испугалась.
Не слез, не рыданий. Мне было страшно за Льва.
Потому что до этого момента мне казалось, что он вообще никогда не плачет.
Я помнила, как осторожно подошла к нему. Как попыталась обнять.
Маленькая, глупая, с дурацким плюшевым зайцем в руках.
А он резко отстранился.
Даже не грубо.
Просто… не позволил.
Словно чужая жалость делала только хуже.
Я тогда ничего не поняла и обиделась. Кажется, даже расплакалась сама.
Но сейчас, глядя на сидящего напротив взрослого Льва, вдруг осознала:
наверное, именно с того дня у меня где-то внутри и отложилось — он не выносит жалости.
Лев тем временем спокойно чистил яйцо, будто не замечая, как я зависла в своих мыслях.
Хотя кого я обманываю.
Он всё замечал.
— Что? — спросил он, подняв глаза.
Я моргнула.
— Ничего.