Альваро Энриге – Мгновенная смерть (страница 19)
Если научится ждать. А пока ждет, может играть в теннис у себя во дворце[90].
ПИЙ IV
У меня и для тебя есть подарок, Карло.
БОРРОМЕО
Митра?
ПИЙ IV
Она мексиканская.
ПИЙ IV
Мне прислал ее один тамошний епископ. И она не раскрашена — это перья. Приглядись; это настоящий шедевр.
БОРРОМЕО
Какая тонкая работа, ваше святейшество.
ПИЙ IV
Это чтобы ты помнил: Франция — еще не весь мир. В мире много земель и много душ.
ПИЙ IV
Если ее повернуть к свету под определенным углом, она засверкает.
ПИЙ IV
Вот так, и к свечам поднеси.
ПИЙ IV
Приподними.
ПИЙ IV
Что я говорил?
БОРРОМЕО
Бесовщина мексиканская.
ПИЙ IV
Ее сделали индейцы-христиане.
БОРРОМЕО
А мне она на что?
ПИЙ IV
Будешь в ней служить на Пасху.
БОРРОМЕО
С чего бы?
ПИЙ IV
С того, что за тьмой всегда следует свет.
БОРРОМЕО
Это я знаю.
ПИЙ IV
Не заметно.
Сообщение № 168.
Вновь мне явился мертвец: он звал меня по имени и говорил, что не имеет намерения пугать, но просит, чтобы я молил за него Господа, а зовут его дон N, и пребывает он в муках Чистилища. В руке он держал огненный мяч, а язык его казался сухим и был вывален. Я спросил: за что ты там? Он отвечал: за мои пороки — страсть к игре в мяч и холодному питью. Засим он поклонился кресту и исчез со словами: да пребудет с тобой Иисус!
Страх
Ко дню новой встречи Кортеса и Куаутемока испанцы уже вполне освоились в Теночтитлане. Там и сям их видели беззаботно разгуливавшими. Горожане всё чаще и громче задавались вопросом, почему Моктесума не устроит облаву и не перебьет их раз и навсегда. Интересно получилось бы, сверни История на эту дорожку. Кортес с товарищами остались бы в памяти поколений малозначительными мучениками вроде тех бедолаг, что додумались служить мессы в Японии[92].
Были бы святой Эрнан Медельинский и святой Берналь Мединаделькампский[93]. Веласкес написал бы алтарную картину, где их головы лежали бы у подножия храма Тескатлипоки[94], а Караваджо — еще одну, под названием «Мученичество святого Херонимо де Агилара»: ужасающее мгновение непосредственно перед тем, как мученику отрезали язык. Подле него, зажимая рот рукой, какая-нибудь куртизанка, подружка Меризи, изображала бы зеленоглазую Малинцин. Это был бы замечательный холст в технике кьяроскуро, написанный в простонародном далеком Риме, городе, в общем-то, жалком — таком же жалком, какой была и осталась бы Европа, если бы не американский драгоценный металл.
Малинцин рассказала Кортесу, что Куаутемок приглашает его на игру. Они только закончили заниматься тем, что авторы с дурным вкусом определяют как «любовь». Однако Малинче и капитан были не совсем способны к любви, и у них это больше походило на драку двух слепых малолеток.
Конкистадор, тяжело дыша, растянулся на хлопковой циновке, а индейская принцесса, ныне переводчица, уже орошенная семенем, перебирала волосы на лобке, намереваясь поднять в себе волну наслаждения, которую ее мужчина расплескал и не донес. «Сегодня на рынке я видела Куаутемокцина», — сказала она, поглаживая немаловажный для мировой истории клитор. К этому времени донья Марина оставалась единственной в отряде Кортеса, кто мог выходить в город без вооруженной до зубов охраны. Она также была единственной женщиной — по крайней мере, на памяти Кортеса с его обширным опытом, — которая умела вершить политику и мастурбировать одновременно.
Капитан подкатился и понюхал ее подмышку. Сжал ее руку, присоединился к круговым движениям. «Кто это?» — спросил он. «Любимый военачальник Моктесумы». — «А с чего это он тебя так раззадорил?» Не переставая двигать рукой, она ответила: «Меня распаляют мужчины, которые делают это с мужчинами». Закрыла глаза. Кортес убрал руку. Прежде чем полностью сосредоточиться на удовольствии, Малинцин добавила: «Он хочет сводить тебя завтра посмотреть игру в мяч». И чтобы кончить, удалилась в воображаемый мир, где мужчины не такие скоты.
Он дождался ее оттуда, почесывая бороду. Когда почувствовал, что она вернулась, спросил: «Думаешь, он собирается меня убить?» — «Нет, — ответила она, ловя воздух ртом, — он человек порядочный». Она не убрала руку — собиралась повторить. «Император не понимает, почему мы не уходим, и думает, если кто-нибудь наберется духу с тобой поговорить, ты расскажешь — почему». Кортес нежно — как ему казалось — отвел ее руку и подул. Она содрогнулась. «И что, мы ему поверим?» — «Куаутемокцину поверим: у него нет изъянов, он вдохновенен, он герой; все, включая его самого, знают, что рано или поздно он станет императором». Кортес состроил недовольную гримасу: прямота Малинцин была ему не по душе. Положил ее руку обратно. Она запустила пальцы в волосы на лобке. «Вообще-то, я попросила его тебя убить: если Моктесума и дальше будет тянуть, народ взбунтуется, и обратают нас всех, а не только тебя. Ты один считаешь, что мы должны тут болтаться без дела». — «Мы разведываем обстановку», — начал было Кортес бюрократическим тоном, — так он обычно объяснял своим людям, зачем подвергает их ненужному, по общему мнению, риску, — но понял, что Малинцин опять уплывает. Она выгнулась, представляя, как Куаутемок — ни капли жира, ни волоска на теле — овладевает конкистадором. Он уткнулся носом в ее шею, втянул запах, подождал, пока она кончит, потом взгромоздился на нее. Она подставила соски под его укусы. Кортес обожал ее груди, темные и острые. Она опять кончила, он — нет. Не вставая с нее, спросил: «Я должен принять приглашение?» — «Ты обязан; это же Куаутемокцин, он отдает приказы. Кстати, он предупредил, что зайдет рано, потому что народу будет много». — «Надо сказать нашим». — «Он хочет пойти только с нами двумя». — «Он нас сдаст». — «Он человек слова». — «Я тоже», — сказал Кортес и приподнялся на локтях и носках, чтобы она перевернулась на живот. «Вы не знаете, что такое слово», — сказала она, сжимая его член полушариями ягодиц. Почувствовав, что уже может, он подхватил ее за ляжки и, не церемонясь, вошел. Она застонала. «Поговорим с ним, как капитан с капитаном», — сказал он, проталкиваясь глубже. Она повернула голову, заглянула ему в глаза и сказала: «Ты не такой капитан, как он». Он продвинулся еще глубже, сгреб ее волосы и прошептал на ухо: «Я лучше». — «Ох, милый, — вздохнула она, — он, в отличие от тебя, не крестьянин-выскочка».
Кортес тут же обмяк и рухнул на циновку. Признал поражение, повернулся на бок. Подтащил хлопковое покрывало, валявшееся в ногах, набросил на себя и съежился. «Тебе нечего бояться, — сказала она, — он непревзойденный убийца, но только на поле боя. С тобой он будет вести себя как принц». Конкистадор не ответил: он внимательно вслушивался в ее голос, силясь различить малейший намек на предательство. «Вот увидишь, игра интересная, тебе понравится, и все знатные люди с женами там будут». Только теперь Кортес сообразил: Малинцин, которая некогда была принцессой, потом стала рабыней, а теперь являла собой нечто среднее, желала, чтобы ее увидели за непринужденной беседой с фаворитом Моктесумы. «Так и быть, честолюбивая ты моя, схожу на игру с этим Гуатемусом, но тебя возьму, только если сделаешь мне, как я тебя учил».
Когда она проснулась утром, мужа не циновке уже не было. Он отправился будить своих людей, чтобы следовали за ним на безопасном расстоянии. «Думаю, мы должны выступить все вместе, верхом, и сразу на Такубскую дорогу, чтоб убраться отсюда, — сказал солдат Эрнандо, которому, чтобы не путать с капитаном, дали прозвище по названию его селения — Персона, — пешими нас порешат». Во взгляде Эрнандо де Персоны читалась тревога. «Никто нас не тронет, если я буду с Гуатемусом, — возразил Кортес, — он фаворит Мотекусомы». — «Откуда ты знаешь?» — «Это все знают». Солдаты недоверчиво переглянулись.
К тому времени как явился будущий император, Малинче засыпала Кортеса сведениями о нем: впервые выступил во главе войска в свои шестнадцать, с тех пор не проиграл ни одной битвы, за пять лет в военной школе ни разу ни с кем словом не обмолвился, не ест оленину, рыбу и птицу, но во время празднеств поедает сырое мясо жертв. Она даже разрумянилась, перечисляя его добродетели. «Прям слиток золота», — пробурчал Кортес, обшаривая сундук в поисках костюма без дырок — или с дырками, которые можно было бы замаскировать нагрудником или нарукавниками от доспехов.