Альваро Энриге – Мгновенная смерть (страница 21)
У художника старт не задался: соперник зацепил его лодыжку своей короткой ногой. Подножка сработала, но он успел ухватить испанца за рубашку и стянуть за собой вниз. Сцепились. Бить руками правила запрещали, так что в ход пошли коленки.
Художник попытался откатиться и встать на ноги, но поэт пружинисто, бесшумно, как летучая мышь, запрыгнул к нему на спину и сдавил его ягодицы ляжками. Приподнялся и втопил колено в поясницу противнику на уровне почек. Положил руку ему на голову, оттянул, вмазал лбом в землю. Магдалина зажмурилась, чтобы не видеть, как башка любовника стучит по булыжнику. Если бы кругом не так орали, слышался бы хруст черепа.
Поэт вскочил, домчался до мяча, схватил. Но добежать с ним до воротец не успел. Окровавленный художник с порванной щекой взвалился ему на спину, и оба рухнули на землю. Испанец мяч не отпустил, попробовал встать, но итальянец вцепился ему в лодыжку и потащил к себе. Он снова упал. Художник уселся верхом к нему на грудь и норовил вырвать мяч.
Катаясь по мостовой, они, словно двое мальчишек, кусались, пихали друг друга локтями, старались придушить. В какой-то момент поэт оказался на коленях перед художником, но мяч продолжал крепко сжимать в руке. Художник двинул тазом, чтобы перекрыть врагу воздух, но тот вывернулся и из последних сил швырнул мяч в воротца. Попал. Герцог закричал: «Защита!»
Зрители вернулись на галерею. Математик тщательно собрал монеты, оставленные итальянцами на линии. Пересчитал, перешел поле боя и ссыпал в ладони Барралю, а тот распределил их между ставившими на испанца. На обратном пути ему пришлось перешагнуть через распростертые тела обоих противников.
Теннисисты валялись друг подле друга, оценивали повреждения и не решались подняться. Оба животами кверху. Сплошные синяки и ссадины, а штаны возмутительным образом вздыбились, как будто владельцы сейчас воспарят силой собственной эрекции. «Вкуснота-то какая», — мечтательно вздохнула Магдалина, представляя себе трио, в котором все щипаются, царапаются и сдирают друг с друга струпья.
Мяч
Поле для игры в мяч делилось на две половины, а каждая половина — на четыре четверти. Каждый игрок занимал свою четверть и не мог выходить за ее пределы. Чтобы заработать очко, требовалось пробросить каучуковый мяч сквозь большое деревянное кольцо, крепившееся к стене. Если мяч касался земли, другая команда имела право попытаться попасть в кольцо с первой же подачи. Игроки чередовались и команды менялись сторонами поля, если одна из команд проигрывала подачу тринадцать раз подряд.
Игра выдалась напряженная. Победил Апан. Кортес сгреб общий головокружительный выигрыш солдат. Те, потея в блестящих лязгающих доспехах, наблюдали за игрой с другой стороны рва, и никто не обращал на них ни малейшего внимания: покуда их начальник с капитаном Куаутемоком, они могут делать все, что заблагорассудится. Они же подумали, что их наконец приняли, и даже решили почаще ходить на игры.
Шагая обратно к пристани, Кортес решился спросить у принца, почему он его не убил. «Мои люди идут далеко позади, и их так мало, что ваши с ними справятся в два счета». — «Меня император попросил», — ответил Куаутемок на ухо Малинцин. «Чтобы он меня не убивал?» — уточнил Кортес. «Чтобы я поговорил с ним, сблизился, а он бы объяснил, почему они не уходят». Малинцин сказала: «Я так ему и говорила, да он мне не верит». И еще раз перевела эту мысль Кортесу. А потом спросила от себя: «А иначе ты бы его убил?» — «Так быстро, что его собственная голова ему в руки бы упала». — «У тебя же нет кинжала». — «Тоже мне препятствие». И он рассказал, как поступают, если требуется срочно принести искупительную жертву на поле боя: обеими руками нужно залезть врагу в рот, развести челюсти в разные стороны, до перелома, перебить коленом позвоночник, одним рывком оторвать голову. У Малинцин зазудело в животе, захотелось, чтобы кто-то немедленно дотронулся до грудей. Куаутемок невозмутимо продолжал: «Я бы сделал все в точности, как описал». — «О чем это вы?» — поинтересовался Кортес. Она рассказала. Он не рассмеялся.
В первом патио дворца, где многочисленные чиновники выслушивали неотложные жалобы подданных империи, томившихся в длинных очередях, Кортес вернул Куаутемоку зерна какао, которые тот одолжил ему для ставок. «Поблагодари его, — велел он Малинцин, — но не за зерна, а за то, что сдержал слово». Куаутемок бросил на него безразличный взгляд и сказал: «Передай ему: рано или поздно мы встретимся в сражении, и тогда он от меня не уйдет». — «А вот я его пощажу», — сказал в ответ Кортес, но Малинче не стала переводить.
К Жирному вторнику 1525 года, когда он отдал индейцу Кристобалю приказ перерезать горло пленному императору, все так запуталось и они столько раз успели сменить сторону поля, что Малинцин стали называть Мариной, а самого Кортеса — Малинче. Все научились говорить на всех языках и, сами того не сознавая, породили новую нацию, слепую к собственной красоте и никому на свете не понятную. «Да не простит тебя твой бог, Малинче», — сказал Куаутемок Кортесу на прощание. «Не проклинай меня, — возразил конкистадор на науатль, — ведь я сохранил тебе жизнь, когда твоя империя превратилась в лодку». — «Я проклинаю тебя не за себя, — ответил император, — а за остальных погибших: на этой земле никто никогда не произнесет твоего имени без стыда». Вполне вероятно, что именно тогда Кортес задумался о четырех тысячах месс за упокой своей души.
Когда я был у ирландских монахинь в Кастильеха-де-ла-Куэста, то справился у настоятельницы о призраке конкистадора. «Мы его никогда не видели, — очень серьезно сказала она, — но в прошлом он пытался склонить к греху некоторых сестер». И продолжала: «Зато он оставил нам кучу покойников, которых мы не понимаем, потому что говорят они на заморском языке. Один такой красавец, только ходить не может. Хвостик у него странный, на макушке». — «Сильно докучает вам?» — спросил я. «Он сидит на стуле рядом с вами», — ответила настоятельница.
Мяч. Известный снаряд для игры. Имеет множество разновидностей, но самый обыкновенный скатывается из волос и потому называется катышем. Формы круглой, делится на четверти. Существует род маленького мяча на веревке, в который играют втроем, отчего он зовется тригональ.
«Садовые академии»
Папы времен Контрреформации были людьми серьезными, на пустяки не отвлекались, светской жизнью пренебрегали. Убивали помногу, предпочтительно медленно и публично, но только после суда. Отличались неистребимой тягой к непотизму и тасовали должности среди родичей с удивительной легкостью, впрочем, не со зла: просто они не могли доверять никому, кроме ближайших родственников, а то зазеваешься — и подчиненный прирежет тебя без лишних раздумий. У них не было женщин и детей, под пурпуром они носили вретища, пахли дурно. Много покровительствовали строительству и, словно ястребы, следили, чтобы ни одна женская грудь не попала на картину или фреску внутри храма. Они верили в свое дело. Никто никогда не видел их за унизительными неподобающими занятиями вроде игры в теннис или фехтования, как и на содомитских празднествах, гремящих по ту сторону Тибра.
Когда после девятнадцати лет остракизма кардинал Монтальто выехал в золотой карете по направлению к своему новому жилищу, Апостольскому дворцу, под мышкой у него лежал план будущего Рима, а вот катыш Болейн он оставил сестре, Камилле Перетти.
Камилла Перетти де Монтальто, престарелая вдова, придерживалась строгих нравов, подобающих наперснице кардинала, но ее дочери, в отличие от нее и новоиспеченного Сикста V, не чурались придворной жизни и в теннис играли, как и полагалось девушкам из благородного и богатого семейства. «При игре в мяч, — писал Хасинто Поло де Медина[98] в „Садовых академиях“ (1630)[99], имея в виду склонность девиц тратить деньги, — женщины предпочитают подавать, а не принимать».
Старшие Монтальто происходили от весьма скромного союза погонщика и прачки и рано осиротели: всего их было десять, некоторые умерли в младенчестве, некоторые сгинули без вести. Камилла, младше Сикста V на четырнадцать лет[100], росла под крылом старшего брата — ризничего, семинариста, священника. Ее первые сознательные воспоминания относились к тому времени, когда он уже подбирался к кардинальским одеяниям, движимый невиданным честолюбием, но также и природной необходимостью старшего брата защищать младших.
Камилле не пришлось обливаться холодным потом при мысли о нищете, как ее брату, который вследствие этого страха побил все рекорды постройки дворцов и ремонта дорог в Риме, словно стремился изгнать призрак бедности из доставшегося ему города. Будучи женщиной простой, она никогда не стеснялась прислуживать Монтальто чуть ли не в качестве горничной и не теряла головы из-за преимуществ положения папской сестры, хотя пользоваться ими умела. Она счастливо справлялась со всеми обязанностями ватиканской принцессы, деля с братом роскошь палаццо Монтальто, но как только он перебрался за Тибр и назвался Сикстом, написала подруге, Костанце Колонне[101], и попросила приюта в ее