Альваро Энриге – Мгновенная смерть (страница 17)
Сет второй, гейм третий
Игра в мяч
Ему протянули кулек из пальмового листа. «Что это?» — спросил Кортес через Малинцин. Она уже достаточно освоилась в испанском и переводила сама. «Тыквенные семечки, жаренные в меду», — ответил Куаутемок на чонталь, ее родном языке. Конкистадор выслушал перевод, взял горсть и стал медленно поедать, не отрываясь от игры. Они сидели в первом ряду, свесив ноги со стены, а внизу атлеты из кожи вон лезли, чтобы не дать мячу упасть на землю, — не касаясь его при этом руками и ногами.
В перерыве перед очередной подачей Кортес проявил любопытство — ему и впрямь было любопытно, хоть его и принято обвинять в обратном. «Кто играет за преисподнюю, а кто за небеса?» — спросил он. Малинцин передала. Куаутемок выплюнул тыквенную шелуху точнехонько на край поля. «Это Апан против Тепеаки играет», — сказал он и слегка пожал плечами. Потом поднялся и пошел поставить пару зерен какао на Тепеаку.
Эрнан Кортес познакомился с Куаутемоком в злосчастном 1519 году в ходе пока еще учтивого визита грозных посланцев короля Испании в имперский город мешиков[82]. Моктесума пытался всеми доступными ему способами (в первую очередь подкупом) отговорить испанцев от прихода в Теночтитлан, но они мужественно не поддались соблазнам, ведь капитан посулил, что все золото империи перетечет в их руки, как только заносчивая столица падет.
Тлатоани[83] Моктесуме ничего не оставалось, кроме как неохотно и боязливо принять испанцев у себя во дворце. Легенды лгут: он страшился их не из суеверия. Просто к моменту появления у ворот дворца они успели сплотить под своим крылом недовольные народы со всей империи. За два столетия ацтекской власти никому не удавалось собрать больше обиженных (в основном к востоку от Мехико), чем удалось Кортесу. Ни один из верных Моктесуме городов не смог сдержать натиска, и, хотя инстинкт самосохранения испанцев и ацтеков (и те и другие составляли меньшинство в грандиозной заварухе) диктовал первым делать вид, что они не намерены ничего завоевывать, а вторым — что они поверили, все знали: рано или поздно, как бы безрассудно они ни сопротивлялись, земля у них под ногами превратится в топкое кровавое болото.
Кортес и Моктесума встретились в конце Такубской дороги, там, где сегодня на углу улиц Република-дель-Сальвадор и Пино Суареса стоит церковь Иисуса Назорея. Тлатоани подарил капитану нефритовое ожерелье наподобие четок и получил в ответ жемчужное — возможно, нанизанное Малинцин. Они побрели к императорской резиденции, фундамент которой по сей день поддерживает громаду Национального дворца. Зловещий визит все же не обернулся полной катастрофой: Кортес явился в Теночтитлан с одними только испанцами, поскольку справедливо полагал, что, показавшись в окружении заклятых врагов ацтеков, заденет чувства последних. Императора сопровождали правители Тройственного союза, вожди всех озерных владений и военачальники, среди которых был его кузен Куаутемокцин.
В патио резиденции весь императорский двор выстроился в ожидании переговоров Моктесумы и Кортеса. Переговоры зашли в тупик по ряду причин. Во-первых, в целом мире не было двух других столь же чуждых друг другу людей. Во-вторых, всё, что говорили на науатль, приходилось переводить сперва на чонталь, а потом на испанский, а всё, что говорили по-испански, сперва переводилось на чонталь, а уж после на науатль, потому что Кортес доверял только двум толмачам: Малинцин, которая владела чонталь и науатль, и священнику Херонимо де Агилару, который владел испанским и чонталь.
Обменялись прочими дарами, а также уверениями в добрых намерениях. После этого, скрывшись с глаз гостей и подданных — никто его больше не видел до самого дня смерти, — император вернулся к своим священным обязанностям: управлению империей, сжавшейся к тому времени вдвое.
За следующие полтора года она усохла еще сильнее — сначала до пределов долины Мехико, а потом до берегов озера Тескоко. В последние дни от нее оставался только крошечный остров Теночтитлан. А 13 августа 1521 года — только чинампа, на которой схватили Куаутемока. История поступила на удивление справедливо: урезала на редкость кровожадное государство до размеров лодчонки. Хотя это не значит, что победили хорошие. Хорошие никогда не побеждают.
Через несколько месяцев после встречи Моктесума послал к Куаутемоку гонца с приблизительно таким сообщением: испанцы, надо думать, уже переварили первое впечатление от города (в то время самого крупного и суетливого в мире), и теперь не помешало бы тебе сводить Кортеса куда-нибудь, показать что-нибудь, что угодно. «Подберись к нему поближе, — промурлыкал Куаутемоку слепой евнух, — слушай его внимательно, пусть думает, что он тебе интересен». — «Почему именно я?» — «Потому что ты знаешь чонталь», — отвечал гонец.
Куаутемок, непобедимый доныне воитель и благоразумный союзник императора, был скромен, нелюдим, надежен. В мире, где послушание ценилось превыше всего, отличался отменным послушанием. «Передай — я отведу его на игру».
Он повременил еще несколько дней, прежде чем связаться с Малинцин, чонтальской переводчицей Кортеса. Вот-вот должен был закончиться сбор первого урожая — его отмечали играми, которых ждали целый год и которые достойны глаз чужеземца.
Потустороннее
Немецкий историк и культуролог Хайнер Гилльмайстер обнаружил древнейшее упоминание о теннисном спорте — протоигре в мяч, предшествующей всему подобному: итальянскому кальчо, английскому крикету, французскому «же-де-пом» и испанской пелоте.
Первый на памяти человечества теннисный матч состоялся в аду и был парным. Четверо бесов играли душой французского семинариста по имени Пьер. С годами Пьер стал настоятелем Мариенштаттского аббатства и прославился под именем Петрус I. Его историю мы узнаём из
В этой истории Пьер Дурень — такое прозвище носил в юности первый известный нам участник теннисного матча — совершил промах фаустовского толка. Память у него была отвратительная, сосредоточиться на учении не получалось, и вот, чтобы сдать экзамены в семинарии, он принял подарок от самого Сатаны: камень, в котором крылось все человеческое знание. Стоило стиснуть камень в кулаке — и знание открывалось.
Брат Пьер поступил так, как, возможно, поступили бы на его месте и мы с вами: сдал экзамены без всякой подготовки. Через несколько дней, однако, он впал в оцепенение, которое сегодня определили бы как коматозное состояние, а тогда сочли просто смертью. Позже он рассказывал, что бесовский квартет извлек душу из его тела и принялся беспрепятственно играть ею в теннис, поскольку он, Дурень, сам того не зная, допустил их до себя, когда стиснул камень.
Бесшабашные бесы воротились в преисподнюю с метафизическим мячиком Пьера, одолженным в мире живых, и сыграли матч. Пьер при этом сохранял ясность рассудка и ощущал на себе сатанинские подачи и контрудары. Это, по его свидетельству, было мучительно, потому что когти, как известно, у бесов железные и подстригать их они не удосуживаются.
Вот такими маленькими гостинцами подчас балует нас История: первое письменное упоминание тенниса, оказывается, окутано эсхатологическим флером, а рассказывает эту историю нам некто по имени Петр, апостол и глава какой-то иной церкви, церкви пропащих и убийц, церкви мячей и ракеток.
Во второй части «Дон Кихота» Альтисидора рассказывает о своем видении у ворот ада: «В руках они [черти] держали огненные ракетки… вместо мячей они перебрасывались книгами, которые, казалось, были наполнены не то ветром, не то пухом… после первого же удара мяч больше не мог подняться на воздух, — он уже никуда больше не годился, так что книги, и старые и новые, то и дело сменяли одна другую, прямо на удивление»[85].
В аду мячиками служат души и книги. И играют ими бесы.
О недостатке чувства юмора у большинства пап
В собрании гравюр нью-йоркского Метрополитен-музея есть литография неизвестного фламандского художника, датируемая 1550 годом. На ее лицевой стороне можно прочесть: «
Однако Рим не всегда был Римом. Точнее, Рим Пия IV не был тем велеречивым городом, каким стал во времена понтификата бывшего кардинала Монтальто. Рим XVI века, простонародный и расхристанный, лучше всего описывается у Монтеня, который нашел его таким робким и беззубым, что свидетельство писателя превратилось в образец барочного разочарования. Город лежал в древних и современных развалинах, где животным жилось вольготнее людей. Кеведо писал: