Алтынай Султан – Отслойка (страница 9)

Одно время я пробовала говорить на казахском, но столько выслушала насмешек о своем акценте, от которого «уши режет». Странно, когда я учила французский, немецкий или английский и тоже делала ошибки, надо мной никто не смеялся, окружающие поддерживали, хвалили, ласково исправляли какие-то фразы и объясняли, почему сказать нужно было так, а не иначе.

– Ой-бууй… акцентің өте қатты! Орысша сөйле[35], – мне показалось, она вот-вот плюнет на пол.

Я поджала губы, чтобы скрыть улыбку. Отчего-то мне стало до ужаса смешно. Но резкий прострел в шве сбил мою спесь. Думаю, именно такой меня видела эта женщина: спесивой молокосоской, которую, будь я ее келін[36], она бы в бараний рог свернула. Я пожелала им приятного аппетита и вышла в коридор.

Я радовалась тому, что никогда не буду невесткой в такой семье. Скорее всего, эта женщина и сама прожила под гнетом своей енеконды. Так мы с подругами назвали свекровок-монстров. От казахского «ене» – свекровь – и анаконды. А теперь ее очередь мучить молодую кровь, ее очередь ломать хребты и отрывать крылья. Потому что жестокость порождает жестокость. В моей голове это совершенно не укладывалось. Если бы меня всю жизнь унижали и били, стала бы я так же вести себя со своими детьми или с невесткой? Точно нет… и тут же мелькнула мысль: не зарекайся. Наверное, это от лукавого.

В пластиковых люльках орали несколько младенцев. Я глянула на них – совсем не симпатичные. Хотя, глядя на их матерей, было бы наивно ожидать розовощеких голубоглазых блондинов с рекламы детских смесей и подгузников.

Я подошла к дежурной медсестре и спросила:

– Добрый день, не подскажете, где детская реанимация?

– На этаж ниже, вас туда вызывали?

– Нет, но моя дочка там…

– Если не вызывали, нельзя.

– Но я даже не видела ее. Мне не говорят, где она и что с ней.

Медсестра раздраженно вздохнула и подняла кружку с разбросанных по столу папок.

– Фамилия?

– Мухтарова.

Она перебрала папки.

– Здесь ничего нет.

– Давайте я схожу и узнаю, – не унималась я.

– Реанимация – это вам не проходной двор, думаете, туда каждого встречного-поперечного пускают? Не положено.

– Но я могу узнать, что с моим ребенком? – я ненамеренно повысила голос и тут же поджала нижнюю губу.

– Что вы тут мне допрос устроили?! Я откуда знаю, что с вашим ребенком? Өзі баласының қайда екенін де білмейді![37]

– Можно им позвонить? – Я покосилась на старый телефон на углу стола.

Усталые глаза под комковатой тушью на коротких ресницах смотрели безразлично. Она медленно потянулась к телефону и нажала одну кнопку. Я услышала длинные гудки.

– Не берут.

– Позвоните еще раз, – я решила не уходить, пока не добьюсь ответа, и отчего-то уперла руку в бок. Мне казалось, что так я выгляжу убедительнее.

– Мынау қоймады ғой…[38] – Она набрала еще раз. Опять гудки. – Возвращайтесь в палату.

Я развернулась, но, поддавшись неведомому порыву отчаяния, нырнула в приоткрытую дверь – там была видна лестница.

Гладкие ступени уходили вниз. Я сделала несколько решительных шагов, но тут же остановилась. Шов невыносимо запульсировал. Навстречу мне вышла взрослая медсестра в халате.

– Вы что здесь делаете?

– Иду в детскую реанимацию, там моя дочь.

– Вас вызывали?

– Нет, но…

– Тогда поднимайтесь в палату, туда нельзя.

– Но я даже не знаю, что с ней! – крикнула так, что голос эхом ударился о каменные стены.

– Вы что кричите? Как вас зовут? Когда родили?

– Саида Мухтарова, родила сегодня утром, девочку, недоношенную.

Медсестра хмурится.

– Сегодня недоношенные не поступали.

– Как это не поступали? А где же она тогда? – Холодный шар снова надувается.

– Мы недоношенных не принимаем, у нас же нет аппаратуры, чтобы их выхаживать. Тридцать четвертая неделя? Легкие еще не раскрылись, скорее всего, аппарат ИВЛ у нас только один, и он занят.

– Может, это моя дочь? – Шар такой холодный, что горло немеет.

– Нет, там лежит мальчик, уже неделю.

– Вы из детской реанимации?

– Нет, я акушерка, – она складывает руки на груди замком.

– Тогда откуда вы знаете, что в реанимации нет моей дочери? – Шар перестал расти.

– Я спрошу, а вы идите в палату, нечего тут шататься.

Я вернулась в коридор и встала у поста.

Медсестра покосилась на меня и, фыркнув как еж, охраняющий свое жилище, уткнулась в телефон.

Коридор был не длинный, метров сто. Я стала прогуливаться по нему, вспоминая тренировки по плаванию. Сейчас на спине оттолкнусь от бортика и обратно брассом. После шестого «бассейна» я остановилась у двери на лестницу. Никто меня не звал. Шов болел так, что я вспотела.

Цепляясь за перила так, что белели костяшки пальцев, и шумно выдыхая, я спустилась на второй этаж. Золотистая надпись над дверью справа гласила: «Родильное отделение». Напротив таким же курсивом было выведено: «Отделение новорожденных».

Я вошла в левую дверь и огляделась: никого не было. Свет в коридоре не горел, пост пустовал. Я прошла вперед и увидела длинное, почти на весь коридор, стекло, за ним и располагалась реанимация новорожденных. Я понаблюдала за медсестрами, как за рыбками в аквариуме, – они ходили между тройкой пластиковых кувезов с новорожденными. Тут никто не плакал. Дошла до двери, постучала, но ответа не последовало. Вошла в темную комнату и очутилась в небольшом предбаннике. Я позвала:

– Здравствуйте, извините…

– Ты что делаешь?! Кто такая? – ко мне вылетела взрослая медсестра с короткой стрижкой. Синяки под глазами были такими темными, что мне стало ее жаль. Сон ей наверняка только снится.

– Меня зовут Саида Мухтарова, родила сегодня с утра, отслойка. Не могу найти дочку.

– У меня тут один в очень тяжелом состоянии уже неделю лежит, а с утра поступила недоношенная, но вроде отказница. Твоя, что ли?

К горлу подкатил комок, я рванулась вперед, но медсестра схватила меня за руку.

– Руки вымой по локти, раковина там, и халат накинь, вон чистые висят, – она указала на стену с раковинами, рядом, на прибитых к деревяшке гвоздиках, висели халаты.

Я тщательно вымыла руки с хозяйственным мылом и надела халат. Затем прошла через пластиковую дверь с окном в небольшое помещение. В ряд стояли четыре реанимационных стола. На первом лежал ребенок, рядом вертелась медсестра.

Я подошла ближе и, резко схватившись за край стола, осела на колени. Слезы покатились по щекам. В горле вздыбился ком, перекрыв дыхание. Я с силой прижала руки ко рту, чтобы заглушить вопль. Шрам нещадно запульсировал, все тело затряслось. Медсестра резко дернула меня за руку, подняв на ноги.

– Ты что?! Если будешь тут сопли на кулак мотать – уходи отсюда! Твоя дочь борется за жизнь, за каждый вздох, а ты тут будешь рыдать?! Ну-ка иди к себе в отделение!

Я резко выдохнула и утерла слезы ладонью. Прикрыв глаза, сжала челюсти до скрипа и повернулась к малышке.

Голое тельце под яркой синей лампой. От носа, похожий на пластиковый намордник, тянулся толстый шланг. Изо рта торчал пищевой зонд, а в ножке размером с кошачью лапку был пластырем закреплен внутривенный катетер для капельницы. Грудка неровно вздымалась. Впалый животик с прищепкой на пупке порывисто вздрагивал. Ребра – тонкие полоски рыбьих косточек – будто отсвечивали сквозь синеватую кожу.

Я выдохнула.

– Как она?

– Тяжелая, но стабильная. Девочки сильные, все будет хорошо. Ты не плачь, нельзя, ей нужна сильная мать, а ты что мне тут устроила? Нормальная вообще? Молока принесла?

Я помотала головой.