Алтынай Султан – Отслойка (страница 8)

Она медленно опустилась на край кровати и с трудом вытащила орущего младенца. Распахнув халат, достала грудь и попыталась его покормить. Лицо ее побледнело, она съежилась. Ребенок, захлебываясь криком, никак не хотел брать огромный, как черешня, сосок.

– Болшы[21], а… – взмолилась она.

Проснулся второй ребенок и запищал. Девушка, лежавшая с ним, сквозь сон зашикала и, оттянув край сорочки, дала ему грудь. Послышалось жадное чмоканье. Малыш и мама снова уснули.

– Ну ешь, а? – устало сказала девушка.

Малыш уже посинел от крика.

Мне до ужаса хотелось сказать, что нужно, во-первых, раскутать его. А ей сесть поудобнее или лечь. Но я прикусила язык и поднялась. Лучше схожу в туалет.

В ванной на потолке висела голая лампочка. Раковина была крошечной, желтоватый кафель положили настолько криво, что перфекциониста хватил бы удар. На полу лежал протертый до дыр линолеум. Из стены рядом с унитазом торчала обрубленная труба. Я вздохнула и, зажмурившись, опустилась на унитаз. Боль накатывала волнами. От анестетика я не почувствовала, как помочилась, затем обернулась и шумно вздохнула. Туалетной бумаги нет. Ну да, ее надо было взять с собой… Я вспомнила, как при заселении в отель первым делом шла в санузел и смотрела, какой он. Большой, светлый, со стопками пухлых белых полотенец на полках. Я по очереди открывала бутылечки с шампунем и кремом, вдыхала их аромат.

Между ног у меня была каша из кровавых сгустков и тягучей слизи. Я посидела еще какое-то время, давая этим соплям самим упасть под собственной тяжестью. Лезть туда рукой, даже с бумагой, было противно. Стянула подгузник и использовала его чистый край. Затем медленно встала, вымыла руки и вернулась в палату. Достала трусы и прокладки. Возвращаться в ванную сил не осталось, я отвернулась к окну и, развязав халат, оделась. Кровь успела запачкать ляжки, я стерла ее салфеткой.

Младенец плакал чуть тише, но скорее оттого, что устал, чем оттого, что наелся.

Женщина в отчаянии качала его с такой силой, что казалось, крохотная голова вот-вот оторвется.

– Грудь не взял? – спросила я.

– Не взял, менде сүт жоқ…[22] Ой… как же больно. Сіздің балаңыз қайда?[23]

– В реанимации, недоношенная родилась, – прошептала я. На самом деле я не знаю, где она, что с ней… – У вас кесарево было?

– Да, вообще ужасные роды… я так настроилась, а тут меня все стали ругать, зачем беременела, кесерева недавно была… А я же не специально! Ол Алланың берген сыйы ғой![24] Странные тоже…

– А сколько старшему малышу?

– Это третье кесерево, старшему сыну три года, среднему год и три, и вот родился еще один… а говорили – девочка. – Она недовольно покосилась на люльку. – Я сама рожать хотела, я читала, так можно, даже после кесерева рожают сами женщины, – она грустно вздохнула. – Чё я могу делать? Мы и так предохранялись.

– А как?

– Ну я же кормила грудью! Пока кормишь, не забеременеешь, ну и… пэпэа[25], – нахмурив брови, заключила она.

Я поджала губы. Неужели в наше время женщины все еще верят в сказки о прерванном половом акте и противозачаточном действии грудного вскармливания? Вдобавок родить самой после двух кесаревых сечений нереально, ни один врач на свете не пойдет на такой риск. Да и ей это зачем? Чтобы не слышать пресловутое «не сама родила»?

– А сколько вам? Меня, кстати, Саида зовут.

– Перде, двадцать три.

Я округлила глаза. Мне казалось, что девушка примерно моя ровесница и ей точно около тридцати.

Перде уложила малыша в бокс и попыталась застелить кровать, но, судя по ее тяжелому дыханию и стонам, боль была невыносимой. На глаза у нее выступили слезы, она села на пол и уронила голову на кровать.

– Давай помогу.

– Қой[26], у тебя же тоже кесерева была.

– Мне вроде не так плохо, да и ребенка сейчас пока нет, потом отдохну.

Я убрала ее тяжелую сумку на пол и застелила кровать. Затем еще раз взглянула на ребенка, малыш был в розовом одеяле с нашитыми бантиками. Даже на вид было понятно – чистая синтетика, бедный, в палате и так пе́кло.

– Ой, рақмет көп-көп…[27] – Перде медленно заползла на кровать, прихватив малыша с собой и, похлопывая его по животику, отвернулась.

Больно уколола тихая радость от того, что мой ребенок не кричит рядом. Мне представилось укутанное в казенные пеленки тельце. Перепугалась, наверное, маленькая. Нужно ее найти. Но вместо того, чтобы выйти в коридор, я села на койку и долго смотрела в стену. Если я пойду искать Урсулу, то найду и точно узнаю, где она, что с ней. А вдруг она не в реанимации. Вдруг…

Я легла на подушку, укрылась одеялом и заснула.

Разбудил меня низкий прокуренный голос:

– Просыпайтесь! Обед уже привезли, быстро идите кушать!

Я зажмурилась, скинула одеяло с лица. Обе мои соседки с детьми спали. Есть действительно хотелось. Сложив губы трубочкой, я выдохнула, отпуская боль, и стала медленно подниматься. На то, чтобы сесть, у меня ушло минуты три. Наконец я опустила ноги на протертый линолеум и тихо вышла из палаты.

По коридору брели несколько рожениц. Они катили спящих малышей в люльках перед собой. Видно было, кто родил сегодня, вчера или еще раньше. Последние шли бодро, волосы их были собраны в тугие дульки, выбившиеся пряди лоснились от жира.

Одна моя знакомая рассказывала, как пять дней умоляла медсестер и санитарок открыть душ и разрешить ей помыться. Но санитаркам не хотелось мыть лишние комнаты, а медсестры опасались, что роженица потеряет равновесие и упадет.

В промежности было мокро, вязко и тепло. Только тут я поняла, что здесь нет биде или хотя бы гигиенического душа.

Вспомнила, что в США был скандал из-за того, что женщин не пускали на службу на подводные лодки – для них не могли организовать унитаз, так как места не было. И дело не в том, на кой черт женщинам в подводную лодку, дело в том, что там все построено для мужчин, это место, в котором женщин быть не должно. Но мы-то сейчас в роддоме. Почему тут нет ничего для женщин? Это ведь вроде бы наша территория. После родов ты потная, по-настоящему грязная, выпачканная в кале, водах и крови, а подмыться тебе негде. Почему?

Я прошла мимо стола с дежурными медсестрами к открытой двери в середине коридора.

В вытянутой комнате без окон расположилось несколько столов, окруженных стульями. Из одной стены торчали три раковины, в дальнем углу ютились два холодильничка. Посередине стоял старый деревянный сервант с оторванными ручками. Со своим витиеватым, затертым орнаментом здесь он выглядел чужеродным. В большом углублении на средней полке стояло металлическое ведро, накрытое крышкой. Красные потекшие буквы гласили: «2 отд., стол.». Роженицы подходили к нему со своими чашками и, открыв крышку, наливали алюминиевой поварешкой рыжее варево. Рядом с ведром лежал полиэтиленовый мешочек с подсохшим хлебом. У раковины стояло несколько мисок. Взяв одну, я выдавила туда разведенное моющее средство и помыла завонялой тряпкой.

В первые мои роды в «Мерее» еду, конечно, приносили в палату, у меня даже спрашивали, предпочитаю ли я омлет или глазунью на завтрак.

Приоткрыв крышку ведра, я заглянула внутрь. На первый взгляд это был сильно разведенный борщ без свеклы, но, зачерпнув поварешкой поглубже, я обнаружила белый кусочек рыбы.

– Уха, с капустой. Вчера была запеченная рыба под тертой морковью, – ответила на мой нахмуренный взгляд подошедшая девушка.

– Спасибо. – Я плеснула себе полповарешки с ошметками рыбы и отошла.

За одним из столов было два свободных места, и, оглядев рожениц, я спросила:

– Можно?

– Ау? – На меня взглянула молоденькая мама с белым платком на голове.

– Болады-болады, отыра бер[28], – ответила ее соседка – полная женщина с паутиной полопавшихся на гигантском носу сосудов.

Вкуса у супа не было совсем. Ни соли, ни перца, а разваренная капуста показалась мне луком. Я поморщилась и с усилием проглотила.

– Нанмен же, әйтпесе тоймайсың[29], – посоветовал Гигантский нос.

– Я хлеб не ем, – виновато ответила я.

– Зря! Совсем же худая, как кормить будешь? Сорпа керек саған, нан же![30] Күйеуің қайда? Айт оған, ет, сорпа, нан әкелсін![31] – Она посмотрела на меня, хмуро собрав брови-полоски на середину лба.

– Иә, рақмет сізге, мен оған айтамын[32]. – У меня сложилось странное чувство: вроде бы мне дают совет, чтобы помочь, но у меня почему-то горят щеки и макушка, будто мне надавали пощечин и в конце залепили подзатыльник.

– Сен не? Тек орысша сөйлейсің бе?[33] – Она громко чмокнула бесцветными губами и закинула руку на стол.

– Жоқ, қазақша да сөйлеймін[34]. – А вот это больное место. Я не гордилась тем, что не говорю по-казахски. Но истинно родным я этот язык не считала.

Судьба казахского сложилась незавидно. В советское время, если ты хотел кем-то стать и кем-то быть, говорить нужно было по-русски, чисто и без акцента. Образование, радио, телевидение были на русском. Мои родители говорили по-русски, хотя папа так же хорошо владел и казахским. Но литературный казахский был вытравлен, раскулачен, расстрелян и выдворен по лагерям. Крох бывшей образованной элиты было слишком мало для сохранения литературного наследия. Приезжие говорили на другом казахском: простом, бытовом, да и тот травили как тараканов, как чуму. А потом, когда СССР не стало, оказалось, что мы нация, лишенная своего языка. А вернуть язык – сложнее, чем поднимать целину. Это вопрос менталитета, культуры и не одного поколения. Язык – это не набор слов и значений. Это живой организм, со своей волей, душой и характером. Это я поняла, когда училась на филолога в Сорбонне. Меня вырастили на русском, я училась и читала по-русски. Казахский был для меня чередой мучительных пересказов, тоннами сложных грамматических правил, заучиванием падежей и стихов, смысла которых я не понимала.