Алтынай Султан – Отслойка (страница 11)

Из коридора доносились какофония орущих детей и гулкие шаги.

Я поискала телефон в кровати, наконец, пальцы нащупали гладкий, прохладный экран: без четверти четыре утра. Ругая про себя ранний подъем, медсестру и анализы, я поджала ноги и села. Шов тут же заболел, соседкам никак не удавалось успокоить детей. Я оглядела палату, на крайней тумбе стояло несколько пластиковых стаканов для анализа мочи.

Займусь им, пока соседки заняты. Свет в туалете помигал и зажегся, лампочка жужжала, как назойливая муха. Пропустив первую мочу, я аккуратно, стараясь не задеть грязные ляжки, сунула стакан между ног и помочилась. Интересно, кровь не влияет на результат анализа? Закрутив крышку, вспомнила о туалетной бумаге. Пришлось оторвать кусочек от одного из рулонов соседок. Я вымыла руки и вернулась в палату.

Тут же на меня налетела тощая медсестра и окатила зловонным утренним дыханием:

– Что так долго?! Где анализы?!

– Может, потому что еще и четырех утра нет? – пробурчала я.

– Что сказала?! Анализ крови сдавала?

– Еще нет.

– В процедурную быстро! Давай-давай!

Я обернулась на соседок, все еще пытающихся утихомирить детей, и вышла в коридор.

Каждая желтая лампа горела тусклым желтым светом. Вид затертого пола и крашеных стен отчего-то показался мне отрешенно печальным. Перед процедурной образовалась небольшая очередь из рожениц. Я встала за последней и положила руку на шов.

– Следующая! Что встали! – выкрикнул голос из-за открытой двери.

Через две женщины я вошла и задрала рукав халата.

– Ужасные вены! Как тут анализ брать?!

Я глянула на руку и прикусила губу. После операции вены вздулись, кожа на сгибе стала цвета переспелой сливы. Медсестра схватила вторую руку, картина была такой же. Шумно вздохнув, она достала десятимиллилитровый шприц и поднесла к руке. Мое сердце бешено забилось. Я знала, что вены у меня не очень заметные и даже в идеальных условиях, без синяков, для забора крови часто приходилось использовать бабочку. Глядя на шприц-бревно, я сильно закусила губу.

– Поработай кулаком, – сказала она, перетянув руку выше локтя. – Так…

Игла больно вошла в кожу. Не попала. Спустя три укола она, наконец, наковыряла вену и набрала густой гранатовой крови. Почему после полостной операции мне так больно от какого-то укольчика? Может, это эффект перегретых нервных окончаний? Так я называла состояние в конце сеанса у тату-мастера.

Мне совсем не больно делать татуировки. В самом начале немного жжет, а в середине я могу спать, болтать, есть и курить без остановки. Но в самом конце, на седьмой час работы, все тело так окостеневает и немеет, что больно становится даже сидеть и лежать. Кожу саднит, а если за все это время я не поем, то еще начинает тошнить и кружится голова. От жужжания машинки в ушах стоит звон, даже когда она не работает. Вот тогда и случается это перегорание. Мастер проходится белым по тем местам, где уже был другой пигмент, там свежие раны, кожа ноет. От этого кажется, что белый пигмент – это самый болезненный из всех.

Но теперь мне кажется, что на сеансах я не чувствую боли, потому что, во-первых, сама этого хочу, а во-вторых, потому что в конце сеанса вижу физический результат наших совместных с мастером трудов.

Здесь все по-другому. Я даже не знаю, что за анализы у меня берут, и мне, скорее всего, не скажут о результатах. Мне просто делают больно без объяснений.

И это скорее даже не физическая боль, а обида. Детская такая обида, как если ты случайно наступил в лужу, а мама отругала.

Я отвернулась и оглядела процедурную – узкую комнатку делила пополам пластиковая дверь с окном. В моей части была кушетка – на ней сгрудились заполненные кровавой мочой стаканчики; у стены несколько пустых железных шкафов со стеклянными дверцами. Во второй половине разместилось гинекологическое кресло.

– Ужасная кровь, вообще не идет! Даже шприцем!

– На флюру все собрались? Идемте! – послышалось из коридора.

– Ладно, потом еще возьму, – она так сильно прижала руку ваткой со спиртом, что я дернулась. – Чего? Скажи еще, что тебе больно.

Я не сказала, но было больно и обидно.

Я качнулась и, держась за стол, проглотила кислый комок рвоты. Достала свой стаканчик из кармана и, прибавив к остальным, вышла.

Роженицы, придерживая низ живота, мыча и вздыхая, шли за медсестрой. Ноги шаркали медленно.

Если бы не пульсирующий шов, я бы от души посмеялась над этим зрелищем. За окном темно, а по тусклому коридору под аккомпанемент орущих младенцев бредет армия зомби со вздутыми животами в цветастых халатах. Сюрреализм – Даррен Аронофски такого кина еще не снимал. Ухмыльнувшись, я пошла за роженицами.

Дойдя до конца коридора, мы прошли через матовую дверь в платное отделение. Затем еще через одну дверь уперлись в лестницу. Мне вспомнился момент из мультфильма «Кунг-фу Панда». В третьей части главный герой – толстый панда По – сталкивается с бесконечно долгим подъемом на башню и, взглянув на ступени, воинственно объявляет: «Мой главный враг – лестницы!» Все мы в этот момент были По. Спуск занял у нас добрую четверть часа. Сопровождалось это такими стонами и охами, будто мы находились не в роддоме, а в военном госпитале в километре от линии фронта и были калеченными героями проигранной войны.

В больнице был лифт, но роженицам, то есть ходячим, пользоваться им было нельзя, он предназначался исключительно для каталок и медперсонала.

Наконец спустившись в подвал, мы пошли по темному холодному коридору. Впереди, в тупике, уже стояла стайка рожениц. Сопровождающая их медсестра крикнула:

– Первое отделение, все снялись? Идем обратно!

Первое подразделение зомби прошло мимо нас, замелькали отекшие, бледные лица.

Я встала за крупной женщиной в пестром халате с принтом Гуччи.

– В очередь встаньте! Заходите, быстрей-быстрей!

Протискиваясь в крошечную холодную комнату, я все думала, к чему такая спешка. Куда можно опаздывать в четыре утра? Может, рентген-лаборант – вампир и ей необходимо вернуться в свое логово до рассвета?

– Удостоверение! – рявкнула она на меня.

Я оглядела полную женщину с отросшей сединой и непонимающе заморгала.

– Удостоверение, женщина!

– У меня его нет, в палате осталось.

– Ну и как теперь быть?! Мне нужен ИИН.

– Я его помню.

– Наизусть?!

Я кивнула.

Она затарабанила по клавишам. В этот момент наша дюжина набилась в крохотной комнатушке с компьютером. В одной из стен было окно – за ним просторная комната с рентген-аппаратом.

Лаборант записала ИИН каждой из нас и крикнула:

– Заходите и сразу раздевайтесь! Кого называю – идет сниматься!

Последнее, что хотелось сделать в этом подземном холодильнике, – снять одежду. Однако выбора не было: быстрее начнем – быстрее вернемся в теплые постели. Мы разделись по пояс. Повезло тем, кто был в раздельных пижамах, мне же, как и многим, пришлось снять все до трусов.

Встали у стены в ряд. Зомби-калеки были еще не такой потехой – теперь мы стали очередью ежившихся от холода женщин с раздутыми животами, поверх которых свисали налившиеся груди с огромными черными сосками. Я почти рассмеялась над нелепостью происходящего. Пока город мирно спит, просыпается самое экзотичное стриптиз-шоу.

В последнюю мою фотосессию во время беременности мы час делали укладку и макияж. Я сидела обнаженная перед черным фотофоном, холеная, любовно обнимая огромную сферу моего живота. Алуа, фотограф, улыбаясь, подбадривала меня и подсказывала, куда лучше убрать руки и как держать голову. «Супер! Какая же ты красивая! Не устала? Хочешь, сделаем паузу?» И вот опять «фотосессия». Подавив смешок, я громко зевнула. На меня устремились и задержались несколько удивленных взглядов – увидели татуировки.

Со временем я поняла, что татуировки не отличительный знак выпендрежников, буйных подростков или маргиналов. Про себя я делила татуированных на несколько групп. Первые – те, кто делает львов, короны, знаки бесконечности и прочую пошлую мелочь. Часто это детское желание совершить маленькую шалость. Ощутить контроль над своим телом, но в то же время это показатель заурядности, малодушия – сделал, чтобы другие посмотрели и оценили, но на что-то интересное мозгов не хватило. Это те люди, что покупают айфоны в рассрочку на пару лет пользования, но татуировки, которые останутся на всю жизнь, ищут подешевле, по акции, и, показывая мастерам работы других, говорят: «Вот такое хочу». Вторые – те, кто делает более крупные тату со смыслом. Портреты, странные цитаты, имеющие судьбоносное значение только для них. И третьи, я отношу себя к ним. Татуировок у нас много: больших и маленьких. Они тоже несут смыслы, не роковые, но важные умозаключения, это внешнее напоминание, потому что в голове эти мысли ютятся где-то на полке между покупкой картошки, записью к гинекологу и пересматриванием старого сериала.

Меня всегда смешат комментарии в стиле «потом пожалеешь», «а в семьдесят лет что с этим делать будешь?». Для себя я поняла: с годами тебя бесит не бабочка на запястье или надпись на латыни. В тот период себя бесишь ты сам. Тебя бесят твои решения, мысли и стремления, не говоря уже о татуировках, посвященных парням, мужьям и прочим. Я любила себя: юную и наивную, делающую свою первую татуировку: "Haec via ad astra"[40] – на ступне. Тогда мне море было по колено, я думала, что буду рисовать мультики и стану как Джон Лассетер. Подарю этому миру нефизическое наследие, на моих историях вырастут дети и, став взрослыми, с тоской будут обнимать игрушки любимых персонажей, как когда-то я обнимала маленького Симбу и Розовую Пантеру. Мультипликатором я не стала, но я любила себя ту. Поэтому десять лет спустя я все еще люблю эту татуировку.