Алтынай Султан – Отслойка (страница 14)

– А ты где живешь?

– Да тут недалеко, на Калинина.

– Не знаю такую улицу, а муж где работает? Вы сами живете или с его родителями? – Перде задавала эти вопросы без умысла, в ее взгляде было то же любопытство, с которым ребенок рассматривает жирафа в зоопарке.

– Муж занимается топливом для посевных работ. Дизель продает. Мы живем сами. Нам тоже родители с квартирой помогали, – я улыбнулась.

– Наверное, у вас и машина есть, раз он дизель продает, – она усмехнулась, и я поняла, что это была шутка. – А ты с Алматы? Кем работаешь?

– Да, с Алматы, – я замешкалась, обычно, когда я говорю людям, что я писатель, они смотрят так, будто я сказала «патологоанатом». А еще мне было немножко стыдно: разве это профессия? Я не зарабатываю, не пишу «великих» книг, в основном я борюсь с депрессией, мучаюсь от бессонницы, пью вино литрами; читаю никому не известные и не интересные книги, которые не с кем обсудить. Люди думают, и отчасти справедливо, что писатель – это блажь, от лукавого. Быть писателем мне почему-то было стыдно, но быть кем-то другим я не хотела и не умела. – Я писатель.

– Писатель? Ты что, книги пишешь?

Я рассмеялась.

– И это тоже бывает.

– А что пишешь? – Она прилегла на бок, подставив ладонь под голову.

– Детские сказки.

Вдруг дверь распахнулась, санитарка из коридора крикнула:

– Все на выход! Кварцевание.

– Чего? – спросила я.

– Кварцевать палаты будут, пошли.

Перде закряхтела, приговаривая «ой, Алла-Алла», взяла ребенка и вышла в коридор.

Я вышла за ней. Родившие зомби с орущими в пластиковых люльках младенцами потихоньку вытекали в коридор. На часах было без пятнадцати шесть. Интересно, чем объясняется такой график? Почему кварцевать нужно в шесть утра, ведь все в это время спят… Чтобы застать всех врасплох? Типа «Ха! Вы не ждали, а мы пришли!»? Но мы ведь весь день в отделении, почему нельзя, например, кварцевать во время завтрака? Или вечером? Может, у микробов особый режим и самый активный их час – это шесть утра? Не думаю, что в США или Европе есть такая процедура, как кварцевание, однако их показатели смертности рожениц и новорожденных в разы меньше. Хотя даже если я спрошу, зачем кварцевать в шесть утра, мне, скорее всего, ответят: «Так надо». Кому надо?

– А где ты училась? – Перде подошла ко мне.

– Я училась во Франции. Закончила там школу, потом университет.

– На кого училась?

– На филолога, – после этого всегда нужно объяснять людям, что философия и филология не одно и то же. – Учителя литературы.

– Бәсе…[63] английский знаешь?

– Да, но хуже, чем французский. Моя специальность – современная французская литература. Я училась в Париже, в Сорбонне, – имя моего университета всегда производило впечатление, как если бы ты только познакомилась с человеком, а потом узнала, что он ездит на «Феррари». Люди смотрят по-новому, с уважением. Им кажется, что мой диплом почему-то делает меня лучше, чем я есть на самом деле.

Мой факультет действительно самый сильный в Сорбонне. Это ведь с него Сорбонна и началась. Правда, в тринадцатом веке, при основании Сорбоннского колледжа, там изучали только латынь, древнегреческий и слово Божье. Спустя семьсот лет латынь и древнегреческий все еще оставались обязательной частью программы. Библию мы читали галопом между Одиссеей, Илиадой, речами Цицерона и фолиантами по фундаментальной лингвистике. Я обожала в своем университете все: огромные амфитеатры, лепнину на потолках, темные коридорчики и тайные лестницы основного здания в сердце Латинского квартала. Трехчасовые лекции по семиотике и этимологии, где мы рассуждали, почему слово «стул» – это стул, а не, скажем, коза или ковер.

– А қазақша сөйлемейсің бе?[64] – Перде насупилась.

– В детстве я говорила только по-казахски, а потом пошла в русскую школу и все забылось. Но папа со мной до сих пор говорит по-казахски. Я как Муму – все понимаю, только не говорю, – я улыбнулась.

Перде склонила голову набок. Интересно, она не знает, кто такая Муму, или же, как и прочие, осуждает, что, будучи казашкой, я не говорю на своем родном языке?

– А муж по-казахски говорит?

– Нет, он русский.

– Бәсе…[65] а детей казахскому учить будешь?

– Если останемся в Казахстане, да, а если нет, то не буду.

– Опять во Францию поедешь?

– Скорее всего. Конечно, там не все сказочно. Они расисты жуткие, но там хорошее образование, медицина, общество в целом.

Всего этого я хотела для своих детей. Может, если бы у меня были мальчики, я бы не так переживала, но у меня две дочери. Мы поэтому детей назвали так, чтобы им там легче жилось.

Когда на перекличке в университете преподаватель доходил до моего имени, он долго молчал, вертел головой, хмурился. Я поднимала руку и выкрикивала: «Я тут».

– А как назвали?

– Старшую – Беатрис, а младшую решили назвать Урсулой.

– Ты придумывала? Свекровка что сказала?

– Придумывал муж. Ему нравятся такие имена, я бы назвала Настей или Викой, мне нравятся имена попроще, – я зевнула, в коридоре светлело.

Кварцевание закончилось, и нас пустили в палаты. Пока нас не было, тут проветрили. У санитарки в руках была ручка от окна. Интересно, почему они не оставляют нам ручку, чтобы мы могли сами открывать окна? Боятся, что мы простудимся или выпрыгнем?

Вдруг позади послышался тихий хрип, а потом заплакал ребенок третьей соседки. Она аккуратно прижала его к себе. Я обернулась и наконец увидела ее лицо. Даже заспанная и недавно родившая, она выглядела как актриса, проснувшаяся в фильме: светлые волосы лишь слегка растрепаны, алые губы приоткрыты. Она похлопала пушистыми ресницами и посмотрела на нас.

– Доброе утро, – тихий голос с хрипотцой.

– Доброе, поздравляю, – я кивнула на ребенка.

Она улыбнулась, залившись румянцем.

– Спасибо, и вас, – она оглядела палату, – а где ваш ребенок? – Она села на койку.

– В реанимации.

– Мне жаль, с ним все хорошо? – Халат слегка сполз, оголив подростковое плечико с россыпью веснушек.

– Да, слава Богу, мы боремся.

Она взяла малыша и приложила к круглой груди. Сосок был такой же алый, как и губы. В этот момент косой луч солнца лег на густую шевелюру, придав ей оттенок спелой пшеницы. Я улыбнулась, ни дать ни взять Скарлетт Йоханссон в роли девушки с жемчужной сережкой.

Перде пошла в туалет.

– Первый ребенок?

– Второй, наш сыночек. После дочки муж так хотел сына, – она смотрела на ребенка с нежностью. – Алан, дома тебя ждет старшая сестра… м-м-м! Жаным![66]

– Мой тоже хотел сына, но родилась еще одна дочка, – я усмехнулась.

– Значит, третий точно будет сын!

– Я бы еще пару дочерей родила, и счастью не было бы предела. Мне почему-то девочки больше нравятся.

– Дочки нежные, но они все папины малышки, а сынуля будет мой сладкий пирожочек… Правда? – Она уткнулась носом в крохотное лицо, – правда?

– Меня Саида зовут, а вас?

– Айгерим.

Ребенок наелся и теперь смотрел на нее синеватыми глазами.

Она прикрылась, взяла малыша и плотно прижала его голову к предплечью. Затем встала и походила по палате. Ребенок срыгнул воздух и расплылся в улыбке. Я состроила ему гримасу и прилегла.

– Вы вчера родили? – спросила Айгерим, усаживаясь с малышом на койку.

– Ага.

– А кто это каки сделал? Кто молодец? Жаным мой, – она приоткрыла подгузник, малыш тут же задрыгал ножками и из-за резкой смены температуры написал прямо на нее.

Она залилась смехом, затем встала и взяла с батареи пачку влажных салфеток. Я ухмыльнулась – точно опытная мама.

Для новорожденных контраст между теплым и прохладным – как лед и кипяток. А в роддоме ребенка толком не подмоешь – разве что протереть салфетками. И если они холодные – он точно расплачется. Она вытащила сразу дюжину салфеток и стала аккуратно собирать липкий черный меконий с пухлых ягодичек.