Альтер М. – Цена экзорцизма (страница 2)
В комнате что-то изменилось. Воздух затрепетал. Лампа на потолке, не включенная, слабо дрогнула, заставляя тени на стенах заплясать.
Мальчик на кровати засмеялся. Тихий, булькающий смех, полный презрения.
— Его имя? Здесь, в этой комнате, Его имя — пыль.
Внезапно письменный стол в углу комнаты с оглушительным грохотом перевернулся. Книги, тетради, карандаши разлетелись по полу. Антоний отшатнулся, сердце заколотилось в груди.
— Выйди вон! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Языком твоим будешь говорить, и скажешь мне имя свое!
Существо в ребенке наклонило голову. Черные глаза сверкнули алым отблеском, которого не могло быть в этой темноте.
— Имен? У меня их много. Но тебе я дам одно. Легион. Ибо нас много.
И в тот же миг вся комната взорвалась хаосом. Шкаф содрогнулся и повалился на пол, едва не придавив Антония. Со стен посыпались картины, стекла треснули. Кровать затряслась, подпрыгивая на месте, будто на ней не лежал хрупкий ребенок, а бушевало невидимое чудовище. С потолка посыпалась штукатурка. Воздух наполнился ревом, свистом, скрежетом — какофонией звуков, не имевших земного происхождения.
Антоний отступал к двери, прикрываясь руками. Он видел, как тело мальчика выгибается неестественной дугой, кости хрустят, из горла вырывается нечеловеческий рык. По стенам, как будто по мокрому асфальту, поползли густые черные тени, складываясь в кошмарные, богохульные символы.
— Выйди вон, дух нечистый! Силою Креста Господня… — он пытался кричать, но его голос тонул в этом адском грохоте.
Внезапно все стихло. Так же резко, как и началось. Комната замерла в разрушении. Пыль медленно оседала в луче света, пробившемся сквозь щель в шторах. Мальчик лежал на кровати, бездвижный, его грудь равномерно вздымалась. Казалось, он спал.
Тишина была оглушительной.
Антоний стоял, опираясь о косяк двери, его колени подкашивались. Он тяжело дышал, во рту пересохло. Это было не просто явление. Это была демонстрация силы. Целенаправленная, жестокая демонстрация.
Он услышал за спиной сдавленный стон. Ольга стояла в коридоре, прижав руки ко рту, ее лицо было искажено ужасом.
— Батюшка… — простонала она.
Антоний вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Его руки дрожали.
— Вам… вам нужно уехать, — сказала Ольга, плача. — Это слишком опасно. Оно убьет вас.
Антоний посмотрел на запертую дверь, потом на обезумевшую от страха мать. Он вспомнил слова существа: «Ты ищешь подтверждения своей вере». И он нашел его. Нашел в этой вспышке чистейшего, неоспоримого зла. Его собственная пустота, его сомнения вдруг показались мелкими и ничтожными перед лицом этой тьмы. И в этой тьме, как ни парадоксально, вспыхнул крошечный огонек. Огонек веры. Не слепой, не заученной, а выстраданной, обожженной этим ужасом.
— Нет, Ольга, — сказал он, и его голос впервые за долгое время прозвучал твердо и ясно. — Теперь я не могу уйти. Я должен остаться.
Вернувшись в гостиную, Антоний чувствовал себя так, будто прошел через несколько часов тяжелого физического труда. Каждая мышца ныла, в висках стучало. Ольга, все еще плача, налила ему крепкого чаю. Руки у нее тряслись так, что ложка звякала о блюдце.
— Это… это часто бывает? — спросил Антоний, сжимая теплую кружку, пытаясь прогнать внутреннюю дрожь.
— Раньше реже. Теперь… почти каждый день. Иногда по два-три раза. Становится все сильнее. — Она смотрела на него с мольбой. — Батюшка, что это? Что вселилось в моего мальчика?
— Я не могу сказать точно, пока не проведу полный обряд, — ответил Антоний осторожно. Он не стал говорить ей, что сила, проявленная в детской, была пугающе огромной. «Легион». Это имя редко встречалось в протоколах, и почти всегда его появление влекло за собой трагедию. — Но вам с мужем нужно быть готовыми. Это будет долгая и тяжелая борьба.
— Алексей не поверит, — прошептала она. — Он скажет, что вы… что вы все это устроили.
Как будто в ответ на ее слова, на улице послышался звук подъезжающей машины, хлопок двери. Через мгновение в гостиную вошел мужчина. Высокий, подтянутый, в дорогом деловом костюме, с лицом, на котором застыло выражение скептической усталости. Алексей Зайцев.
Он остановился у входа, его взгляд скользнул по плачущей жене, затем перешел на Антония, оценивая его простую сутану, бледное лицо.
— Вы, видимо, тот самый экзорцист, — произнес он без приветствия. Голос был ровным, холодным. — Ольга, я просил тебя не делать ничего, пока не приедет профессор Иволгин из института. Он специалист по детским психозам.
— Алексей, ты не видел, что только что было! — вскрикнула Ольга. — В комнате Миши… все летало! Он говорил этим голосом!
— Я видел последствия твоего «сеанса» на втором этаже, — Алексей кивнул в сторону лестницы. — Дверь в детскую вся в царапинах, из-под нее сыпется штукатурка. Очень эффектно. — Он снова посмотрел на Антония. — И что вы там делали? Гипноз? Внушение? Газовые горелки и лески для спецэффектов?
Антоний медленно поднялся. Он был утомлен, но спокоен.
— Я не использовал ничего, кроме молитвы, Алексей.
— Молитвы, — Зайцев усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — И этого достаточно, чтобы устроить такой погром? Моему сыну нужна помощь, а не средневековые ритуалы. Вы только пугаете его и усугубляете состояние.
— То, что происходит с вашим сыном, не является болезнью в обычном понимании, — сказал Антоний. — Врачи бессильны здесь.
— Потому что вы не дали им шанса! — голос Зайцева зазвенел сталью. — Вы, религиозные фанатики, всегда ищете дьявола там, где нужно искать шизофрению или эпилепсию! Я запрещаю вам приближаться к моему сыну. Сейчас же покиньте мой дом.
— Алексей, нет! — взмолилась Ольга.
— Молчи, Ольга! Я устал от этой истерии!
Антоний наблюдал за ними. Он видел страх Ольги и слепое, упрямое неверие Алексея. Эта рознь, этот разлад в семье был идеальной почвой для нечисти. Зло питалось этим страхом и отрицанием.
— Алексей, — сказал он тихо, но так, что его было прекрасно слышно. — Вы не верите мне. Хорошо. Но ответьте на один вопрос. Откуда ваш сын, одиннадцатилетний мальчик, мог узнать о выкидыше вашей жены? О той ссоре, что была у вас на прошлой неделе в кабинете, когда вы обсуждали возможный развод? О том, что вы боитесь разорения, хотя тщательно скрываете это ото всех?
Лицо Зайцева побелело. Он отступил на шаг, будто от удара. Его уверенность дала трещину.
— Ольга… ты ему рассказала? — прошипел он.
— Нет! Клянусь, нет! — испуганно покачала головой женщина.
Антоний подошел к нему ближе.
— То, что в вашем сыне, питается вашими тайнами, вашими страхами. Оно знает о вас все. И оно будет использовать это, чтобы разъединить вас, уничтожить вашу семью, забрать душу вашего ребенка. Вы можете выгнать меня. Но оно останется.
Он повернулся и направился к прихожей, чтобы надеть пальто. Он давил на слабое место, и это было жестоко, но necessary. Без согласия и веры хотя бы одного из родителей экзорцизм был бы невозможен.
— Подождите, — глухо произнес Зайцев.
Антоний остановился.
Алексей смотрел в пол, его плечи ссутулились. Борьба между рациональным умом и тем, что он только что услышал, была написана на его лице.
— То, что вы сказали… Миша не мог этого знать, — наконец выдохнул он. — Никто не мог.
Он поднял голову, и в его глазах был уже не гнев, а растерянность и тот самый, животный ужас, что Антоний видел у Ольги.
— Что… что нам делать?
— Вам нужно будет помочь мне, — сказал Антоний. — Обоим. Это не мое личное дело. Это битва за вашего сына. И она потребует от вас веры. Даже если эта вера будет размером с горчичное зерно.
Ольга подошла к мужу и взяла его за руку. Алексей не отстранился.
— Хорошо, — прошептал он. — Мы сделаем все, что скажете.
Антоний решил не возвращаться в город. Ольга предложила ему комнату на первом этаже, рядом с кабинетом Алексея. Комната была скромной, с кроватью, столом и стулом. Этого было достаточно.
Оставшись один, он почувствовал, как на него накатывает волна истощения. Он достал из сумки потрепанный кожаный футляр. В нем лежали его рабочие инструменты: напрестольный крест, сосуд со святой водой, молитвенник, освященное масло. И толстая, в кожаном переплете тетрадь — его дневник, куда он записывал все случаи, с которыми сталкивался, все заметки и наставления отца Василия.
Он открыл дневник на чистой странице и начал писать, выводя буквы твердым, но усталым почерком.
Он отложил ручку и закрыл глаза. В памяти всплыло лицо отца Василия — доброе, морщинистое, с мудрыми глазами. «Страх — это нормально, Антоний, — говорил он. — Грех — позволить ему управлять тобой. Помни, ты — лишь орудие. Сила — в Нем. Твоя задача — быть чистым проводником».