Альтер М. – Цена экзорцизма (страница 1)
Альтер М.
Цена экзорцизма
Глава первая: Тень в детской
Серая мгла ноябрьского утра за окном автомобиля казалась воплощением того мрака, что поселился в душе отца Антония. Дождь, то мелкий и назойливый, то переходящий в тяжелые, шлепающие по лобовому стеклу капли, не прекращался с самого выезда из города. Он застилал мир грязной пеленой, превращая знакомую дорогу в череду размытых пятен: унылые поля, оголенные леса, изредка промелькнет темный силуэт покосившегося сарая или одинокого дерева.
Антоний с усилием поймал себя на том, что его пальцы судорожно сжимают руль, костяшки побелели. Он разжал хватку, провел ладонью по лицу, ощущая шершавую кожу щек и усталость, въевшуюся глубоко в кости. Не спал он полноценно уже несколько недель. Не из-за работы или забот — приход в захолустном районе города был тихим, паства немногочисленной и в основном пожилой. Бессонница приходила изнутри, из той тихой пустоты, что разрослась в нем после смерти отца Василия.
Отец Василий был его наставником, тем, кто привел его в семинарию, тем, кто верил в него, когда он сам в себе сомневался. А сомневался он часто. И теперь, остаться одному в старом приходском доме, с его скрипучими половицами и вечным запахом ладана и старой бумаги, было невыносимо тяжело. Эта поездка, это странное, тревожное приглашение — был ли он бегством? Или попыткой доказать самому себе, что его вера — не просто набор заученных ритуалов, а живая, действенная сила?
Мысли его прервал резкий визг дворников, сметающих с стекла новую порцию воды. Он свернул с асфальтовой трассы на грунтовую дорогу, ведущую, согласно указаниям навигатора, к усадьбе Зайцевых. Машина заскрипела, подпрыгивая на колдобинах. По обе стороны дороги стеной стоял старый, по-осеннему угрюмый ельник. Ветви, темные и мокрые, низко нависали над колеей, словно пытаясь преградить путь.
Само название «усадьба» оказалось на удивление точным. Не просто дача или загородный дом, а именно усадьба, двухэтажное каменное здание дореволюционной постройки, выполненное в стиле, балансирующем между модерном и готикой. Оно возникло в просвете между деревьями внезапно, как мираж. Темный, местами облупленный камень, стрельчатые окна первого этажа, массивная дубовая дверь, почерневшая от времени и непогоды. Дом дышал холодом и заброшенностью, хотя, судя по машине у ворот и аккуратным клумбам, кто-то пытался поддерживать в нем жизнь.
Антоний заглушил двигатель и несколько секунд сидел в наступившей тишине, прислушиваясь к стуку дождя по крыше. Он перекрестился, шепча короткую молитву, и вышел из машины. Холодный влажный воздух обжег легкие. Он накинул на плечи темное пальто поверх своей обычной черной одежды и направился к двери.
Ему не пришлось звонить. Дверь открылась еще до того, как он поднялся на крыльцо. На пороге стояла женщина. Лет тридцати пяти, но выглядела она старше. Бледное, исхудавшее лицо, под глазами — темные, почти фиолетовые тени. Русые волосы были небрежно собраны в хвост, а в широко распахнутых глазах читалась смесь надежды и животного ужаса.
— Отец Антоний? — ее голос дрогнул. — Я Ольга Зайцева. Мы вас ждали. Спасибо, что приехали.
Она отступила назад, впуская его в дом.
Прихожая была просторной и высокой, с темным дубовым паркетом и лепниной на потолке, которую паутиной трещин покрыли время и сырость. Воздух был тяжелым, пахло старым деревом, воском и чем-то еще… едва уловимым, кисловатым, словно прокисшее молоко. Несмотря на камин, топившийся в дальнем конце зала, в доме стоял пронизывающий холод, тот, что идет не с улицы, а будто сочится из самих стен.
— Муж, Алексей, на работе, — торопливо говорила Ольга, помогая Антонию снять пальто. Ее руки заметно дрожали. — Он… он не совсем верит в это. Считает, что у Миши… психологические проблемы. Что нам нужен не священник, а хороший психиатр.
— А что вы сами думаете, Ольга? — мягко спросил Антоний, глядя на нее прямо.
Женщина отвела взгляд, ее пальцы бессознательно теребили край свитера.
— Я не знаю, батюшка. Раньше тоже думала так. Водили его по врачам. Говорят: невроз, испуг, подростковые изменения. Прописывают таблетки. Но ничего не помогает. Становится только… хуже. — Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы. — То, что происходит… это не болезнь. Я чувствую. Материнским сердцем чувствую.
— Расскажите мне, — попросил Антоний. — С самого начала.
Они прошли в гостиную. Комната была обставлена дорогой, но безвкусной мебелью, на стенах — безликие пейзажи. Ольга села на краешек дивана, сгорбившись, словно под невидимой тяжестью.
— Все началось месяца три назад. С мелочей. Миша — ему одиннадцать — стал замкнутым, раздражительным. Перестал общаться с друзьями. Мы списали на переходный возраст. Потом… потом появились ночные кошмары. Он кричал по ночам, просыпался в слезах. Говорил, что в комнате кто-то есть.
Она замолчала, делая усилие, чтобы продолжить.
— Потом он стал говорить… странные вещи. То на непонятном языке, гортанном, противном. То… то знал о нас с мужем то, чего знать не мог. Личное. Ссоры наши, о которых он не слышал… мысли, может быть. Как-то раз посмотрел на меня и сказал: «Она все еще злится на тебя за того ребенка». А я… год назад был выкидыш. Никто, даже Алексей, не знал, как я это переживала.
Антоний молча кивнул, давая ей возможность собраться с мыслями. Подобные истории он слышал и раньше, во время учебы. Отец Василий предупреждал: «Помни, Антоний, девяносто процентов таких случаев — болезнь души или разума. Наша задача — отсеять их. Дьявол — обезьяна Бога, он любит подражать, но его подделка всегда ущербна. Ищи трещины в реальности».
— А потом пошли эти… явления, — прошептала Ольга, и голос ее стал совсем тихим. — Вещи в его комнате стали перемещаться сами по себе. Слышны шаги, когда никого нет. Температура падает до невозможного. Холод, ледяной холод идет от его комнаты. А запах… вы чувствуете? Этот запах тления.
Антоний почувствовал. Теперь он осознал этот запах — не прокисшее молоко, а сладковато-приторный запах гниющей плоти, едва уловимый, но невыносимо отталкивающий.
— Можно я увижу Мишу? — спросил он.
Ольга кивнула и поднялась с дивана. Ее движения были скованными, будто она вела его в камеру пыток. Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Длинный коридор утопал в полумраке. В его конце была дверь. Дубовая, массивная, с тяжелой железной ручкой.
И тут Антоний ощутил это в полную силу. Холод. Он исходил именно от той двери, струился по коридору, заставляя кожу покрываться мурашками. Воздух стал гуще, дышать было труднее. Тишина в доме была неестественной, гнетущей, будто все живое затаилось в ожидании.
Ольга остановилась в нескольких шагах от двери.
— Он… он не всегда узнает меня, — проговорила она, и в ее голосе послышалась паника. — Иногда смотрит такими глазами… чужими, старыми. И говорит таким голосом… низким, хриплым.
— Я буду осторожен, — постарался успокоить ее Антоний. — Подождите здесь.
Он подошел к двери один. Пол под ногами был ледяным. Он приложил ладонь к дереву — оно было холодным, как могильная плита. Сделав глубокий вдох, он взялся за ручку и нажал.
Дверь со скрипом отворилась.
Комната была погружена в полумрак. Шторы на единственном окне были плотно задернуты. Воздух был спертым и ледяным, тот самый запах тления здесь был гораздо сильнее. Сначала Антоний увидел лишь очертания мебели: кровать, письменный стол, шкаф. Потом его взгляд привык к темноте, и он разглядел фигуру, сидящую на кровати, спиной к нему.
Мальчик. Худой, в простой пижаме. Он сидел абсолютно неподвижно, уставившись в стену.
— Миша? — тихо позвал Антоний, переступая порог. — Миша, меня зовут Антоний. Я пришел поговорить с тобой.
Он сделал шаг вперед. Скрипнула половица.
Фигура на кровати резко дернулась. Медленно, с нечеловеческой, механической плавностью, мальчик начал поворачивать голову. Шея издала тихий хруст. И вот он смотрел на Антония.
Антоний замер.
Это было лицо ребенка, но выражение на нем… оно было чужим. Искаженным в маске холодной, расчетливой ненависти. Глаза, обычно, наверное, ясные и детские, теперь были темными, почти черными, бездонными, словно две пустые проруби во льду. В них не было ни капли души.
— Уходи, поп, — прошипел мальчик. Но голос был не его. Это был низкий, хриплый, пропитанный ядом голос взрослого мужчины. Голос, исходивший из детского горла, звучал чудовищно, противоестественно.
Антоний почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он силой воли подавил в себе вспышку страха. Это была классическая черта одержимости — изменение голоса, сила, не свойственная ребенку.
— Я здесь, чтобы помочь тебе, Миша, — сказал он твердо, делая еще шаг.
— Помочь? — существо усмехнулось. Улыбка, исказившая детские губы, была безрадостной и злобной. — Ты не можешь помочь даже себе. Я вижу тебя, маленький человек. Я вижу пустоту в тебе. Твои сомнения. Твой страх. Ты пришел сюда, потому что боишься остаться один в своем тихом домике с призраками. Ты ищешь подтверждения своей вере. Не найдешь.
Слова били точно в цель. Антоний ощутил их как физический удар. Оно знало. Звало его слабые места.
— Именем Господа нашего Иисуса Христа, я приказываю тебе, дух нечистый, молчать! — повысил голос Антоний, instinctively воздевая руку в жесте благословения.