Альтер М. – Цена экзорцизма (страница 3)
«Будь я чистым проводником, отец, — мысленно ответил ему Антоний. — Помоги мне. Я чувствую, что эта битва будет самой тяжелой в моей жизни».
Он достал крест и снова начал молиться. Тихо, сосредоточенно, вкладывая в каждое слово всю свою уставшую, но окрепшую веру. Он молился о strength, о guidance, о защите для этой семьи. И для себя.
Снаружи по-прежнему шел дождь. Стучал по крыше, по подоконнику. Но сквозь этот стук ему почудился другой — тихий, едва уловимый скрежет, будто кто-то царапает длинным ногтем по дереву изнутри. Он замер, прислушиваясь. Звук доносился сверху. Из второго этажа.
Царапины были медленными, размеренными. Они не были случайными. Они выводили некий узор. Антоний встал и приложил ухо к холодной стене. Звук стал чуть отчетливее. Это не было его воображением.
Он закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от страха, и просто слушал. Его разум, настроенный на тонкие вибрации зла, начал улавливать слабый, нитевидный мысленный образ. Он увидел дверь в детскую. И на ее внутренней стороне, на темном дереве, длинные, тонкие пальцы с черными ногтями медленно, с наслаждением, выводили символ. Древний, извращенный символ, означавший на языке тьмы одно: «Мой».
Антоний отшатнулся от стены, сердце бешено заколотилось. Это был не просто акт вандализма. Это было послание. Личное послание ему.
Оно знало, что он здесь. Оно знало, что он молится. И оно отвечало.
Война была объявлена.
Ночь опустилась на усадьбу, черная и беспросветная. Дождь наконец стих, сменившись ледяным ветром, который завывал в щелях старых рам и гудел в дымоходах. Антоний не мог уснуть. Он лежал на кровати одетый, прислушиваясь к звукам дома.
Дом жил своей, отдельной от жильцов жизнью. Скрипели половицы наверху, будто кто-то тяжелый и невидимый расхаживал по коридору. В стенах что-то постукивало — ритмично, настойчиво. Иногда доносился приглушенный шепот, словно множество голосов переговаривается за стеной. Антоний знал, что большая часть этого могла быть игрой воображения, наложенной на естественные звуки старого здания. Но та часть его, что уже ощутила присутствие нечисти, знала — не все было воображением.
Он встал и вышел в коридор. В доме было темно и тихо. Только маятник старых напольных часов в гостиной мерно отсчитывал секунды. Тик-так. Тик-так. Звук был громким, металлическим, он резал слух в этой гнетущей тишине.
Антоний подошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Он смотрел вверх, в черноту коридора. Холод, исходивший оттуда, был ощутим даже на расстоянии.
Он сделал шаг по лестнице. Дерево скрипнуло под его ногой. Он поднялся еще на несколько ступеней. Воздух становился все холоднее. Запах тления, едва уловимый днем, теперь висел плотной пеленой.
Он стоял теперь в верхнем коридоре. Дверь в комнату Миши была в двадцати шагах от него. Она казалась черным прямоугольником в серой мгле.
И тут он увидел. Из-под двери в детскую сочился свет. Не яркий, электрический, а тусклый, зеленоватый, фосфоресцирующий, словно свет гнилушек. Он пульсировал, как будто в такт невидимому сердцу.
Антоний замер, затаив дыхание. Он чувствовал, как по спине ползут мурашки. Это был неестественный свет, свет из иного мира.
Он медленно, стараясь не издавать ни звука, двинулся вперед. Его ноги были ватными, каждый шаг давался с огромным усилием. Пульсирующий зеленый свет манил и одновременно отталкивал.
Он был уже в пяти шагах от двери, когда свет внезапно погас. Коридор погрузился в абсолютную темноту. Тишина стала абсолютной. Даже тиканье часов внизу прекратилось.
Антоний остановился, прислушиваясь. Он слышал только бешеный стук собственного сердца.
И тогда из-за двери донесся голос. Тихий, слабый, детский.
— Помоги мне…
Это был голос Миши. Настоящий, испуганный, полный слез.
— Он здесь… со мной… Мне страшно… Помоги…
Сердце Антония сжалось. Часть его, человеческая, сострадательная, рванулась вперед, к двери. Но та часть, что была экзорцистом, напряглась. Это была уловка. Классическая, примитивная, но оттого не менее действенная уловка. Приманка.
— Выйди вон, дух лживый! — прошептал он, сжимая в кармане крест.
Голос за дверью изменился. Детская наивность исчезла, сменившись знакомым, хриплым шепотом, полным ненависти.
— Он
Внезапно дверь перед ним содрогнулась, будто по ней ударили изнутри чем-то тяжелым. Раз. Два. Треск дерева.
Антоний отступил. Он понимал, что вступать в прямой конфликт ночью, один на один, без подготовки — самоубийство.
— До завтра, нечисть, — сказал он твердо. — Завтра мы начнем.
Он развернулся и пошел обратно по коридору, чувствуя на спине тяжелый, ненавидящий взгляд, будто просверливающий его насквозь. Он не оборачивался. Он спустился вниз, в свою комнату, запер дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша.
Битва только начиналась. И первая ночная схема была проиграна. Существо показало ему, что контролирует не только тело мальчика, но и сам дом. И что оно готово играть грязно, используя самое больное — жалость к невинной жертве.
Антоний посмотрел в темное окно. В отражении он видел свое бледное, изможденное лицо. А позади, в глубине стекла, на мгновение мелькнуло и пропало другое лицо — искаженное в злобной гримасе, с горящими алым светом глазами.
Оно было уже здесь. Рядом.
Глава вторая: Перед ликом бездны
Рассвет не принес света. Он принес лишь новый оттенок тьмы — серый, водянистый, безнадежный. Ночной ливень сменился мелкой, почти невидимой изморосью, затянувшей мир грязной кисеей. Отец Антоний проснулся от собственного стука сердца — тяжелого, отдававшегося в висках глухими ударами. Он не сразу осознал, где находится. Потолок был чужим, низким, давящим. Память вернулась к нему вместе с ледяным комом в груди — комом страха и ответственности.
Он поднялся с кровати, его тело ныло, словно после избиения. Несколько часов урывчатого, тревожного сна не принесли отдыха. Он подошел к окну. За стеклом, в сером предрассветном мраке, стоял старый ельник, его мокрые ветви тянулись к дому, как черные костлявые пальцы. Весь мир казался вымершим, застывшим в ожидании чего-то неотвратимого.
Он умылся ледяной водой, пытаясь смыть с себя остатки ночных кошмаров. Вода обожгла кожу, но не смогла прогнать внутренний холод, тот, что шел из комнаты на втором этаже. Он достал свой молитвенник и крест. Металл распятия был холодным и шершавым на ощупь. Антоний приложился к нему губами, закрыл глаза и начал читать утреннее правило. Слова были знакомыми, выученными наизусть еще в семинарии, но сегодня они казались чужими, пустыми. Он заставлял себя вкладывать в них смысл, прося не о победе — он не смел просить о таком, — а о силе, о стойкости, о том, чтобы быть достойным орудием в руках Господа.
«Не попусти мне сломаться, Отче. Не дай мне усомниться. Укрепи мою веру, ибо предстоит войти во тьму, и я страшусь».
После молитвы он вышел в коридор. В доме царила звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов из гостиной. Он направился на кухню, где застал Ольгу. Она стояла у раковины, смотря в окно на мокрый сад. В руках она сжимала кружку, но, судя по всему, чай в ней давно остыл. Она вздрогнула, когда он вошел, и обернулась. Ее лицо было маской истощения — серое, осунувшееся, с запавшими глазами, в которых читалась бесконечная усталость.
— Батюшка, — прошептала она. — Вы не спали?
— Немного, — уклончиво ответил он. — А вы?
Она лишь безнадежно махнула рукой. Ответ был очевиден.
— Миша? — спросил Антоний.
— Тихий. Слишком тихий. После… после вчерашнего он словно обессилел. Но это не здоровый сон. Это… оцепенение.
Алексей вошел на кухню. Он был брит, одет в чистую рубашку, но это не могло скрыть его состояния. Он двигался медленно, будто против невидимой силы тяжести, а его взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то внутрь себя. Ночное послание, царапающее дверь, и последующий разговор с женой явно не прошли для него даром.
— Отец Антоний, — кивнул он, его голос был хриплым. — Я отменил все встречи. Будем делать то, что необходимо.
За завтраком, который опять никто не ел, Антоний изложил им свой план на день.
— Прежде чем приступать к основному обряду, мне нужно подготовить дом и вас самих. Сегодня я проведу очищение — комнату за комнатой. Это создаст некий защитный барьер, ослабит влияние сущности. А затем… затем мне снова придется войти к Мише. Одному.
— Нет! — вырвалось у Ольги. — Это слишком опасно! Вчера… вчера вы чуть не…
— Это необходимо, Ольга, — мягко, но твердо прервал ее Антоний. — Я должен лучше понять, с чем мы имеем дело. Узнать его слабости, его имя. Без этого обряд будет подобен стрельбе в темноте.
— И как вы будете это делать? — спросил Алексей, отодвигая тарелку с нетронутым омлетом.
— Через диалог, — ответил Антоний. — Через вопросы и приказы, данные властью, которой я облечен. Это называется «испытанием духа». Я буду задавать вопросы, а вы… вы должны наблюдать. Но помните: все, что вы услышите, — это ложь, предназначенная ранить вас. Не поддавайтесь.
После завтрака Антоний отправился в свою комнату за инструментами. Он вернулся с напрестольным крестом, сосудом со святой водой и молитвенником. Он начал с прихожей.