Альтер М. – Сон на продажу (страница 2)

Бродяга остановился, чтобы приложиться к бутылке. Глотнув, он закашлялся.

В этот момент донор сделал свой бросок.

Это было стремительно. Аркадий Сергеевич не успел отследить движение в пространстве, лишь почувствовал, как напряглись мышцы ног и спины. Расстояние в семь метров было преодолено в три тихих скачка. Бродяга, почуяв неладное, начал поворачивать голову, но было поздно.

Арматурный прут описал короткую дугу и с тошнотворным хрустом врезался в висок пьяницы.

Ощущение удара эхом отдалось в руке Разумовского. Он почувствовал вибрацию металла, передавшуюся через кость. И самое страшное — он почувствовал, как сопротивлялась плоть и как она подалась под давлением стали.

В реальной жизни Аркадий Сергеевич падал в обморок от вида крови из собственного пальца. Здесь же ему пришлось пережить момент, когда чужая кровь, горячая и липкая, брызнула на лицо. Он почувствовал её соленый вкус на губах донора.

Бродяга рухнул мешком, не издав ни звука. Бутылка покатилась по бетону, разливая вонючую лужу.

Разумовский внутри донора кричал. Вернее, пытался. Его собственное сознание корчилось в агонии отвращения и ужаса. Он хотел проснуться. Хотел немедленно разорвать связь, активировать аварийный протокол. Но нейроинтерфейс был настроен на полное погружение. Команда «Стоп» не проходила. Либо его намерение было недостаточно сильным, либо из-за высокой амплитуды волн донора сигнал покупателя блокировался.

А донор тем временем присел на корточки. Он аккуратно, с почти нежной заботливостью, перевернул тело. Свет лампы упал на лицо убитого. Это было самое заурядное, отечное лицо алкоголика. Но в глазах донора оно отражалось как нечто мерзкое, требующее уничтожения.

Аркадий Сергеевич почувствовал, как уголки губ донора поползли вверх. Это была не улыбка торжества. Это была гримаса блаженного удовлетворения. Он впервые за долгое время ощутил столь сильную эмоцию, но она была пропитана чужой жестокостью. Он купил себе место в первом ряду на спектакле чужого безумия.

Донор вытер прут о робу убитого и двинулся дальше по коридору. Впереди была дверь с полустертой надписью «Подвал № 4. Склад резервного питания».

Он толкнул её. Дверь поддалась с жутким, пробирающим до костей скрежетом.

Внутри было темно. Абсолютно. Но донор, казалось, видел в этой тьме. Его зрачки были расширены до предела. Разумовский ощутил изменение давления воздуха — помещение было большое, гулкое, с высокими сводами. В дальнем углу что-то едва заметно шевелилось.

Там кто-то был. И этот кто-то прятался.

«Беги, — мысленно закричал Разумовский, обращаясь к невидимому обитателю подвала. — Беги отсюда, он идет за тобой».

Он понял страшную вещь. Он не просто зритель. Его присутствие меняет качество сна. Он, Аркадий Разумовский, своим сознанием, жаждущим «настоящих эмоций», подпитывает этого монстра. Его страх, его отвращение — это топливо для чужого кошмара. Донор, возможно, даже не подозревает о покупателе, но подсознательно чувствует, что на него смотрят. И это придает ему сил, делает его движения более уверенными, а ненависть — более концентрированной.

Сознание Аркадия Сергеевича заметалось в ловушке чужого черепа. Он вспомнил слова Павла: «Аналитики отмечают высокий уровень дофамина в момент агрессивных фаз». Для парня из шахт убийство — это счастье. Это его наркотик. А он, дурак, заплатил за билет в этот театр ужаса.

Донор снова замер. Прислушался. Где-то в глубине склада, за грудами ржавых аккумуляторных батарей, послышалось сдавленное, почти детское всхлипывание.

Арматурный прут в руке стал продолжением кости. Хватка усилилась.

Донор сделал первый шаг во тьму подвала.

Разумовский попытался зажмуриться — нет, он попытался заставить донора зажмуриться. На мгновение ему показалось, что веко дрогнуло. Протокол синхронизации дал крошечный сбой.

Донор остановился. В груди у него, а значит, и у Аркадия Сергеевича, что-то екнуло. Это было не удивление. Это была догадка.

Впервые за все время охоты Мусорщик-17/В почувствовал неладное. Он нахмурился и медленно, очень медленно, поднес левую руку к своему виску. Там, под грязной кожей, пульсировал дешевый нейропорт — грубый шунт, вживленный ему при рождении для идентификации и учета рабочего времени. Обычно он молчал. Но сейчас он ощущался иначе. Горячее. Чужероднее.

Аркадий Сергеевич похолодел. Он не мог этого видеть, но он это знал. Донор каким-то звериным чутьем ощутил присутствие второго сознания в своей голове. Ощутил взгляд изнутри.

Охота на бродягу в подвале внезапно перестала быть главной сценой этого сна.

Глаза донора медленно перестали смотреть во тьму склада. Взгляд расфокусировался. Он смотрел внутрь себя. Он искал источник помехи. Искал того, кто подглядывает.

Разумовский, парализованный ужасом, понял, что хищник сменил цель. Там, в лабиринтах подсознания Мусорщика, куда не проникали лучи аналитических приборов, жил не просто психопат. Жило нечто, обладающее самосознанием сновидца. И это нечто поняло, что его сон украли.

Донор перестал дышать. Тишина в подвале стала звенящей.

А потом он произнес. Не вслух. Мысленно. Где-то в глубине коры головного мозга, где таяли границы между «я» и «он».

— Я тебя вижу.

Аркадий Сергеевич дернулся. В реальном мире, в «Колыбели Морфея», датчики зафиксировали пиковую нагрузку на сердечную мышцу. Виброзвонок аварийной системы сработал с опозданием.

Но он не мог проснуться. Потому что донор, этот охотник на людей, вдруг отпустил рукоятку прута. Он не пошел к плачущему человеку в углу. Он развернулся и направился обратно к выходу из подвала. Но его походка изменилась. Он больше не крался. Он шел целеустремленно, как человек, у которого появилась новая, куда более интересная задача.

Сон перестал быть записью.

Сон стал диалогом.

И вел в нем теперь не покупатель.

Тело Аркадия Сергеевича, лежащее в стерильной комнате Верхнего Яруса, вздрогнуло в конвульсии. Нейроинтерфейс заискрил, выдавая ошибку протокола: «Нарушение субординации нейропотоков. Источник помехи: донор. Прерывание сеанса невозможно».

Донор вышел в коридор и остановился у стены с облупившейся штукатуркой. Он поднял руку и дотронулся до стены. Шершавая поверхность. Холодная. Настоящая.

— Ты думал, что купил кино? — голос донора, хриплый, не привыкший к долгим разговорам, прозвучал в голове Разумовского так же отчетливо, как сигнал точного времени. — Ты купил меня. А я дорого стою.

Донор оскалился. Его зубы в тусклом свете лампочки показались Аркадию Сергеевичу слишком ровными. Слишком белыми для обитателя Нижнего Сектора. Это была деталь, которую не смог бы передать ни один симулятор. Деталь истинного безумия.

Аварийное освещение в комнате Разумовского замигало красным. Система безопасности дома перешла в режим изоляции. Интеллект дома сообщил:

— Внимание. Обнаружена попытка обратного проникновения через нейрошунт донора. Угроза целостности сознания покупателя. Рекомендован физический разрыв связи.

Но манипулятор инжектора заклинило. Наночастицы-проводники внутри мозга Аркадия Сергеевича перестали слушаться центральный процессор. Они подчинялись ритму, идущему из сырого, вонючего подвала Нижнего Сектора.

Мусорщик-17/В сделал еще один шаг. Не в подвале. В сознании. Аркадий Сергеевич вдруг почувствовал не запах плесени, а запах озона, кожи буйвола и... собственного пота. Это был его дом. Донор не просто смотрел в ответ. Он шел по нейронному следу, как по запаху крови. Он охотился на покупателя.

— Я покажу тебе, что такое настоящие эмоции, — прошептал донор, и эхо этого шепота разнеслось под идеальными сводами особняка на Верхнем Ярусе. — Смотри в оба. Ты заплатил за сон. Получай кошмар.

Где-то вдали, в коридоре дома Разумовского, беззвучно распахнулась дверь в спальню. Хотя дома никого, кроме него и автоматики, не было.

Аркадий Сергеевич понял, что охоту на него объявили не во сне. Охоту объявили в реальности. И проводником для чудовища с Нижнего Яруса стал он сам, впустив его в свою голову ради мимолетной щекотки нервов.

Дождь за окном Верхнего Яруса на мгновение стих, словно и сама природа затаила дыхание, наблюдая, как человек, возомнивший себя богом, становится добычей собственного творения.

Глава 2. Тот, кто смотрит изнутри

Сознание Аркадия Сергеевича разрывалось на части, словно ветхое полотно, натянутое на две противоположные стороны. Он одновременно находился в двух местах, и от этой раздвоенности его рассудок корчился в агонии. Тело, покоившееся в «Колыбели Морфея», было парализовано протоколом глубокого сна, но органы чувств, взбесившись, транслировали в мозг противоречивую информацию. Нос улавливал аромат озонированного воздуха собственной спальни и тут же — зловоние плесени и разлагающейся плоти из подвала Нижнего Яруса. Кожа ощущала прохладу шелковых простыней, но подушечки пальцев немели от ледяной шершавости бетонной стены, к которой прикасался донор.

Аварийный сигнал системы «Умный дом» сменил тональность. Теперь это был не тревожный писк, а приглушенное, басовитое гудение, от которого вибрировали кости черепа. Интеллект дома пытался пробиться сквозь помехи, создаваемые обратным нейропотоком.

— Внимание. Физический разрыв связи невозможен. Инжекторный манипулятор заблокирован биологической обратной связью. Попытка активации резервного канала экстренного пробуждения... Отказ. Наночастицы-проводники игнорируют команды центрального процессора.