Альтер М. – Родительский комитет (страница 3)

— А кто сопровождал детей? — спросила Елена Рудольфовна, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо, несмотря на внутреннюю дрожь.

— Классные руководители, — пожала плечами Лариса. — Ирина Сергеевна из пятого «А», Виктор Павлович из шестого «Б», и новенький. Молодой биолог, которого прислали эти самые меценаты. Я не помню его имени. Он провёл для детей экскурсию по оранжереям.

В зале повисла напряжённая тишина. Елена Рудольфовна почувствовала, как в её сознании начинает вращаться какое-то тёмное, скользкое подозрение. Ботанический сад, закрытый десятилетиями. Таинственные меценаты из-за границы. Новый биолог-экскурсовод. И дети, вернувшиеся оттуда идеальными, словно перепрограммированными. Связь была призрачной, почти неосязаемой, но она была. Все чувствовали это.

— Нужно поехать туда, — вдруг сказала Динара Батурина. — Посмотреть на это место. Поговорить с теми, кто там работает. Понять, что там произошло с нашими детьми.

— Это частная территория, — возразила Вероника Штейн, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Нас туда не пустят просто так.

— А мы и не будем спрашивать разрешения, — отрезала Лариса, и в её глазах блеснул тот самый стальной огонь, за который её прозвали Генералом. — Мы — родительский комитет самой влиятельной школы в регионе. Мы спонсируем эту школу. Мы, в конце концов, можем организовать туда ещё одну экскурсию. Для взрослых. Для ознакомления с образовательной программой.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — тихо сказала Мария Игнатьева, и её слова упали в тишину, как ледяные кристаллы. — Я не думаю, что нам стоит туда соваться. То, что забрало моих мальчиков... оно всё ещё там. Я чувствую это. И оно не хочет, чтобы его нашли.

Елена Рудольфовна посмотрела на Марию и поняла, что та знает нечто большее, чем говорит. Что-то, что выходит за пределы рационального понимания. Что-то, что уже начало прорастать в её жизнь, подобно ядовитому растению, медленно оплетающему корнями фундамент дома.

— Хорошо, — Лариса хлопнула ладонью по столу, заставив нескольких женщин вздрогнуть. — Мы не будем принимать поспешных решений. Но и сидеть сложа руки я не намерена. Завтра утром я, Динара и... Елена, вы с нами?

Елена Рудольфовна кивнула, хотя внутри у неё всё кричало: «Нет, не езди, не лезь в это, забудь, убеги». Но образ Матвея, пьющего молоко с выражением механического удовлетворения на лице, был слишком силён.

— Завтра утром мы втроём отправимся в ботанический сад. Неофициально. Я знаю, где найти ключи от ворот; мой муж когда-то рассматривал этот участок для строительства загородного клуба. Мы посмотрим, что там и как. А пока... понаблюдайте за своими детьми. Записывайте всё необычное. Каждую деталь. Потому что, если мы правы, если происходит что-то действительно... серьёзное... мы должны знать, с чем имеем дело.

Собрание начало расходиться. Женщины покидали конференц-зал в гнетущем молчании, нарушаемом лишь стуком каблуков по мраморному полу. Елена Рудольфовна вышла последней. У дверей её догнала Мария Игнатьева и тронула за рукав.

— Елена, — сказала она едва слышным шёпотом, — если ваш сын вдруг спросит вас о чём-то очень личном... о том, чего он не может знать... не отвечайте. Соврите. Скажите что-нибудь другое.

— Почему? — Елена почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Потому что это не он. И оно... запоминает. Оно учится. Оно изучает нас, наши слабости, наши секреты, наши привычки. Когда оно узнает всё... оригинал станет не нужен.

— Что вы такое говорите? — Елена отдёрнула руку. — Вы себя слышите? «Оригинал». Вы говорите о моём сыне как о подделке.

Мария посмотрела на неё долгим, немигающим взглядом. В коридоре горели лишь дежурные лампы, и тени, падавшие на её лицо, делали его похожим на маску.

— Сегодня ночью я проснулась от шороха, — сказала она. — Игорь стоял у моей кровати. Просто стоял и смотрел. Я спросила: «Что случилось?». А он ответил: «Ничего, мама. Просто смотрю, как ты дышишь». Он улыбнулся и вышел. Он никогда не улыбался раньше. Никогда. — Мария застегнула молнию на своей сумочке и, не попрощавшись, пошла к выходу. Её фигура быстро растаяла в полумраке коридора.

Елена Рудольфовна осталась стоять одна. Где-то наверху тихо зажужжали лампы дневного света. Она подняла голову и увидела, что в одном из окон верхнего этажа, выходящих во внутренний двор, горит свет. Там находилась учительская. Или кабинет директрисы. Или что-то ещё. В освещённом прямоугольнике мелькнул силуэт — маленький, детский. Ей показалось, что это Матвей. Но этого не могло быть — все ученики уже давно были дома.

Силуэт остановился у окна. Елене на миг померещилось, что он смотрит прямо на неё, сквозь вечерний сумрак, сквозь стёкла и расстояния. Потом свет погас, и фигура исчезла.

Она почти бегом бросилась к машине.

Дорога до дома заняла сорок минут. Подъезжая к воротам своего особняка, Елена Рудольфовна попыталась взять себя в руки. В конце концов, всему этому могло найтись рациональное объяснение. Коллективная истерия, внушение, банальное совпадение и желание увидеть чудо в обычном подростковом созревании. Миллионы детей в мире проходят через фазу внезапного послушания. Так ей, по крайней мере, хотелось думать.

Дом встретил её теплом нагретых полов и приглушённым светом. Муж, как всегда по вечерам, сидел в кабинете, просматривая какие-то отчёты на экране ноутбука. Елена заглянула к нему, сухо поцеловала в висок, получила в ответ рассеянное «как прошло собрание?» и, пробормотав что-то невразумительное, поднялась на второй этаж.

Дверь в комнату Матвея была приоткрыта. Изнутри лился мягкий, желтоватый свет настольной лампы. Елена Рудольфовна на мгновение заколебалась. Страх, холодный и липкий, снова сжал её сердце. Глупости. Это её сын. Её собственный мальчик. Она шагнула вперёд и толкнула дверь.

Матвей сидел за письменным столом. Перед ним лежал раскрытый учебник алгебры. Ровные, аккуратные строчки примеров заполняли тетрадь. Когда-то его почерк походил на куриную лапу — угловатый, небрежный, с летящими в разные стороны хвостами букв. Теперь же буквы стояли ровно, словно солдаты на плацу, с идеальным наклоном и одинаковыми пробелами.

— Добрый вечер, мама, — сказал Матвей, не оборачиваясь. — Как прошло твоё собрание?

— Хорошо, — ответила она, пытаясь разглядеть в его позе, в повороте головы хоть что-то от прежнего Матвея. — Обсуждали благотворительный бал.

— Это хорошо, — произнёс он, по-прежнему не поворачиваясь. — Тебе понравился ужин? Повар приготовил твою любимую рыбу.

Елена замерла. Она не говорила ему, что сегодня на ужин будет рыба. Она вообще не обсуждала с ним меню. Более того, она не знала, что повар готовит именно рыбу, пока не вернулась домой. Это было спонтанное решение, принятое днём. Но Матвея не было дома днём. Он был в школе.

— Откуда ты знаешь про рыбу? — спросила она, и её голос предательски дрогнул.

Матвей медленно, плавно развернулся на стуле. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. В тёплом свете лампы оно выглядело красивым и правильным, словно лицо античной статуи. Губы растянулись в вежливой улыбке, но глаза глядели всё так же пристально и холодно, как утром.

— Ты всегда любила рыбу по-гречески, мама, — сказал он. — Разве я не прав?

Елена судорожно сглотнула. Она действительно любила рыбу по-гречески. Но она не помнила, чтобы когда-либо говорила об этом Матвею. Последний раз она ела это блюдо летом, в ресторане на побережье. Мужа не было рядом, она ходила туда одна. Сын тем более ничего не знал.

— Ты не мог этого знать, — прошептала она.

Улыбка на лице Матвея стала чуть шире.

— Я просто хочу, чтобы тебе было приятно, мама. Я же говорил тебе сегодня утром. Разве это плохо — знать, что нравится твоей маме?

Елена отступила на шаг. В голове зазвучали слова Марии Игнатьевой: «Оно учится. Оно запоминает. Когда оно узнает всё, оригинал станет не нужен». Она посмотрела на аккуратный почерк в тетради, на идеально застеленную кровать, на лицо сына — такое знакомое и одновременно чужое. И поняла, что не может больше находиться в этой комнате.

— Спокойной ночи, Матвей, — сказала она, отступая к двери.

— Спокойной ночи, мама, — ответил он. — Сладких снов.

Она закрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре. Сердце колотилось где-то у горла. Руки тряслись. Ей хотелось закричать, разбудить мужа, вызвать полицию, сделать хоть что-нибудь. Но что она могла сказать? «Мой сын знает, что я люблю рыбу»? Над ней бы посмеялись. Её бы отправили к психиатру.

И всё же она знала. Знала с той же абсолютной, непоколебимой уверенностью, с какой знает мать, когда её ребёнок врёт, даже если враньё звучит идеально. Тот, кто сидел сейчас в комнате Матвея, не был Матвеем. Это была копия. Искусная, почти безупречная, но копия. И она продолжала совершенствоваться, впитывая в себя детали её жизни, её привычек, её прошлого.

Елена спустилась в гостиную, налила себе бокал вина и села в кресло, глядя на тёмный сад за панорамными окнами. Завтра они поедут в ботанический сад. Завтра она, возможно, найдёт ответы. Или, что было ещё страшнее, задаст вопросы, о которых потом пожалеет до конца своей жизни.

Где-то наверху тихо скрипнула дверь. Шаги — лёгкие, почти невесомые — прозвучали на лестнице. Елена замерла, не дыша. Шаги остановились где-то над ней, на площадке второго этажа. А затем наступила тишина. Тишина, в которой ей чудилось чьё-то присутствие. Чьё-то внимание, направленное на неё сверху, из темноты. Словно кто-то стоял там, у перил, и, невидимый, пристально наблюдал за ней, сидящей в круге света от торшера с бокалом вина в дрожащей руке.