Альтер М. – Родительский комитет (страница 2)

Лариса Волошина обвела глазами собравшихся, и взгляд её остановился на Елене. В этих глазах читался почти животный ужас, тщательно скрываемый за светской выдержкой.

— Елена Рудольфовна, а что вы скажете? Ваш Матвей?

Елена почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Страх, который она гнала весь день, внезапно обрёл голоса — множество голосов, звучащих сейчас в этом роскошном зале. Она не хотела говорить. Ей хотелось встать и уйти, сесть в машину и уехать как можно дальше от этого стерильного здания, от этих испуганных женщин, от того, что она знала и не могла выразить словами. Но она лишь сглотнула вязкую слюну и заговорила:

— Он убрал постель. Он выпил молоко. Он сказал, что хочет, чтобы мне было приятно. Он никогда... вы правы. Это не мои дети. То есть, это мой сын, но он ведёт себя не как мой сын.

— И давно это началось? — спросила Анжела Корсакова. Её голос, всегда звонкий и самоуверенный, теперь звучал глухо и испуганно. — У моего Павла это началось четыре дня назад. Он вдруг перестал огрызаться. Он убрал в своей комнате. Выбросил все комиксы. Сказал, что это «мусор, не способствующий развитию». Павел. Выбросил комиксы.

По залу пробежал нервный смешок, который тут же оборвался, наткнувшись на тишину.

— Примерно тогда же, — кивнула Динара Батурина. — Три-четыре дня.

— У меня неделя, — сказала Лариса. — Я сначала не придала значения. Думала, может быть, снова начал ходить к школьному психологу. Но потом я позвонила Галине, матери Лизы Сомовой. И она рассказала то же самое. Затем я обзвонила ещё нескольких. И вот мы здесь.

— Подождите, — Вероника Штейн тряхнула головой, словно пытаясь проснуться. — Вы хотите сказать, что все дети, у которых наблюдается эта... эта образцовость, изменились примерно в одно и то же время? Это какое-то массовое помешательство? Гипноз? Я, как специалист, могу вас заверить, что коллективные неврозы случаются, но они не проявляются в виде патологической вежливости и тяги к уборке. Это противоречит всей клинической практике.

— Возможно, дело в школе, — осторожно произнесла Анжела Корсакова. — Возможно, здесь применяют какие-то новые методики. Я слышала, в Европе сейчас популярны программы, основанные на нейролингвистическом программировании. Может быть, нам просто не сообщили?

— Я говорила с директрисой, — отрезала Лариса. — Вчера. Частный разговор. Она поздравляла меня с успехами Артура. Она сказала, что гордится тем, как преобразились наши ученики. Она сказала, что это — результат новой образовательной программы и что на следующем собрании попечительского совета она представит отчёт. Она была... довольна. Слишком довольна. Как будто это она сама, лично, перепрограммировала моего сына.

— Надо поговорить с детьми, — предложила Динара.

— Я пыталась, — горько усмехнулась Лариса. — Артур отвечает мне так, как будто он — диктор новостей. Ровно, спокойно, по существу. «Да, мама, я чувствую себя хорошо. Да, мама, учёба налаживается. Нет, мама, у меня нет проблем». Он смотрит мне в глаза, не отводит взгляда ни на секунду. Это пугает больше всего. Он смотрит и ничего не говорит на самом деле. Как будто он просто... имитирует разговор. Имитирует эмоции. Как кукла.

Елене Рудольфовне вдруг стало холодно. Она вспомнила сегодняшнее утро. Матвей, аккуратно сворачивающий одеяло. Матвей, пьющий молоко, которое он всегда ненавидел. И этот взгляд. Взгляд, в котором не было ни привычной подростковой угрюмости, ни злости, ни лени. В нём было что-то другое. Что-то, что она не смогла распознать сразу. Имитация. Вот точно слово. Словно кто-то очень старательно пытался показать, как должен выглядеть нормальный, любящий сын, но забыл добавить в эту картину живую, тёплую искорку.

— Я предлагаю не ударяться в панику раньше времени, — произнесла Вероника Штейн, но её профессиональный тон дал трещину. — Возможно, мы все переутомлены. Возможно, мы проецируем наши собственные тревоги на детей. Мы живём в постоянном стрессе, дамы. Мы должны это признать. И когда ребёнок, который годами был источником проблем, вдруг становится ангелом, наша психика, привыкшая к негативу, воспринимает это как угрозу. Это защитный механизм.

— Вероника, милая, — Лариса посмотрела на неё почти с жалостью. — Я знаю, что вы говорите это, чтобы убедить в первую очередь саму себя. Но вы же сами сказали: Алиса попросила у вас прощения. Вы верите, что это ваша Алиса?

Вероника открыла рот, чтобы ответить, но не издала ни звука. Её глаза наполнились слезами, и она быстро отвернулась, делая вид, что ищет что-то в своей сумочке.

Паузу нарушил звук открывающейся двери. Все взгляды немедленно устремились к входу. В зал вошла женщина, которую Елена Рудольфовна не сразу узнала. Это была Мария Игнатьева, мать близнецов Олега и Игоря. Она выглядела так, словно не спала несколько суток. Лицо бледное, под глазами тёмные круги, волосы небрежно собраны в хвост. Она была одета в простые джинсы и растянутый свитер — непростительная вольность в стенах «Олимпа», где даже уборщицы носили форму, напоминающую одежду горничных из дорогих отелей.

— Простите за опоздание, — произнесла Мария, и голос её звучал как-то неестественно ровно, словно она из последних сил удерживала контроль над собой. — Я была... занята.

Лариса жестом пригласила её сесть. Мария опустилась на стул, стоящий чуть поодаль от основного стола, словно подчёркивая свою изоляцию.

— Мы как раз говорили о переменах в поведении наших детей, — сказала Лариса. — Мария, вы заметили что-нибудь необычное в Олеге и Игоре?

Мария Игнатьева подняла глаза, и Елена увидела в них такую бездну отчаяния, что ей захотелось немедленно отвести взгляд. Но она заставила себя смотреть.

— Да. Заметила, — ответила Мария. — Олег и Игорь изменились. Они стали идеальными. Примерно неделю назад. Сначала я радовалась. Они перестали драться. Перестали врать. Начали делать уроки. А вчера... — она сглотнула. — Вчера я зашла в их спальню ночью. Я всегда проверяю, не раскрылись ли они. Они лежали в своих кроватях, на спинах, с открытыми глазами. Они не спали. Они смотрели в потолок. Синхронно повернули головы ко мне и сказали: «Спокойной ночи, мама». Одинаковым голосом. В унисон.

По залу прокатилась волна дрожи. Елене показалось, что температура в комнате упала на несколько градусов. Вероника Штейн нервно сжала в руках платок. Анжела Корсакова побледнела так, что её губная помада стала выглядеть кроваво-алым пятном на белом фарфоре.

— И тогда я поняла, — продолжила Мария, и её голос задрожал, ломаясь на высоких нотах. — Это не мои сыновья. Это что-то другое. Что-то, что носит их лица, говорит их голосами, но не является ими. Я попыталась поговорить с мужем, но он сказал, что я сошла с ума. Он рад, что дети наконец стали послушными. Он не видит разницы. Но я... я знаю. Мать всегда знает.

В зале воцарилась гробовая тишина. Елена Рудольфовна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Слова Марии Игнатьевой упали в самую суть её собственных страхов, озвучив то, что она боялась даже подумать. Это не мой сын. Этот мальчик, который сегодня утром так старательно убирал постель, так аккуратно пил молоко, так пристально смотрел на неё — он не был Матвеем. Он был кем-то, кто играл роль Матвея.

— Мы должны что-то делать, — нарушила молчание Динара Батурина. — Мы не можем просто сидеть и ждать, пока это... чем бы оно ни было... полностью не поглотит наших детей. Если верить тому, что говорит Мария, процесс уже зашёл довольно далеко.

— Что вы предлагаете? — с иронией спросила Вероника. — Вызвать экзорциста? Сжечь школу? Обратиться в полицию с заявлением, что наших детей подменили инопланетяне? Нас поднимут на смех. И, что более вероятно, отправят на принудительное психиатрическое освидетельствование.

— Я предлагаю для начала понять, что именно произошло, — отрезала Динара. — Выяснить, что это — болезнь, влияние, или... действительно что-то иное. Мы должны найти точку отсчёта. Когда это началось? Что послужило катализатором?

— Первого октября, — тихо произнесла Лариса Волошина. — Я проверила календарь. Артур резко изменился после школьной экскурсии в ботанический сад. Это было первого октября. У остальных?

Женщины начали переглядываться, сверяясь с воспоминаниями, с датами в мобильных телефонах, с отметками в ежедневниках. Картина вырисовывалась жуткая, но ясная: практически все резкие перемены в поведении детей начались в первую неделю октября. У одних — первого числа, у других — второго, у третьих — третьего.

— Экскурсия в ботанический сад, — повторила Динара, и в её голосе зазвучала нарастающая тревога. — Это была обязательная экскурсия для всего среднего звена. Там были все наши дети. Они уехали утром, вернулись к обеду. Я ещё тогда удивилась: Карим вернулся молчаливый и сразу ушёл в свою комнату. Но он всегда так делал.

— А что это за ботанический сад? — спросила Анжела Корсакова. — Я думала, он закрыт для посещений. Там же какая-то частная территория, старый особняк и оранжереи, которые не реставрировались с царских времён.

— Именно, — кивнула Лариса. — Я тоже удивилась, когда Артур принёс разрешение на экскурсию. Но директриса сказала, что владельцы поместья, какие-то меценаты из-за границы, наконец-то решили привести усадьбу в порядок и, в качестве жеста доброй воли, открыли её для школьных экскурсий. Она была очень воодушевлена. Говорила об уникальной флоре, о редких растениях, о том, что детям это будет полезно.