Альтер М. – Родительский комитет (страница 5)

Лариса остановила машину и вышла. Елена и Динара последовали за ней. Утренний туман здесь, в низине, был особенно густым. Он цеплялся за ограду, за наполовину облетевшие кусты, за высокие силуэты деревьев, темневшие за воротами. Воздух был пропитан запахом сырой земли, гниющей листвы и ещё чего-то — сладковатого, почти приторного, напоминающего аромат экзотических цветов.

— Ключи, которые у меня есть, от замка на малой калитке, — Лариса извлекла из рюкзака связку старых ключей с биркой. — Муж купил этот участок на аукционе семь лет назад, когда планировал строить клуб. Потом передумал, но ключи остались.

Она подошла к небольшой калитке, скрытой за разросшимся кустом сирени. Ржавый замок долго не поддавался, но всё же щёлкнул, пропуская непрошеных гостей.

Территория ботанического сада поражала масштабом и запустением. От ворот вглубь уходила главная аллея, мощёная булыжником, — теперь едва различимая под ковром мха и опавших листьев. По обеим сторонам темнели заросли кустарников, когда-то подстриженных, а теперь разросшихся в дикие, колючие лабиринты. Туман клубился между стволами, искажая перспективу и придавая пейзажу фантасмагорический вид.

— Здесь занимались экскурсоводы? — прошептала Динара. — Сюда пустили детей?

— Экскурсия проходила в оранжереях, — напомнила Лариса. — Они в глубине парка. Дети шли по центральной аллее, их не водили в боковые заросли.

Они двинулись вперёд. Под ногами хлюпала вода, скопившаяся в выбоинах камня. Ветви цеплялись за одежду, и Елене несколько раз казалось, что кто-то намеренно хватает её за плечи, но она тут же одёргивала себя — это лишь колючки. Птиц не было слышно. Вообще. Лес за оградой звенел от перекрикивания соек и синиц, а на территории сада стояла мёртвая, глубокая тишина, нарушаемая только их собственными шагами и дыханием.

Первое здание показалось из тумана подобно всплывающему из глубины кораблю. Это был главный усадебный дом — двухэтажный особняк в стиле неоклассицизма, с облупившимися колоннами и тёмными, пустыми окнами. Часть кровли обвалилась, обнажив стропила, похожие на рёбра разложившегося зверя. Входная дверь, сорванная с петель, валялась рядом, и дверной проём чернел, словно распахнутая пасть.

— Оранжереи дальше, за домом, — сверилась с картой Лариса, скачанной из архивного плана усадьбы. — Здесь что-то вроде лабораторного корпуса и хозяйственных построек.

— Давайте заглянем в дом? — предложила Динара. — Может быть, найдём документы, что-то, объясняющее, чем здесь занимались.

Лариса хотела возразить, но Елена уже подошла к дверному проёму и заглянула внутрь. Ей хотелось поскорее найти хоть какую-то зацепку, понять, с чем они столкнулись, чтобы страх перед неведомым сменился страхом перед конкретной угрозой, с которой, возможно, можно бороться.

Внутри было темно и сыро. Лучи фонарей выхватывали из мрака остатки былой роскоши: рассохшийся паркет, лепнину на потолке, уцелевшие обрывки шёлковых обоев. Мебель была сломана, портреты на стенах выцвели так, что лица превратились в размытые пятна. Пахло плесенью, сырой штукатуркой и тем же сладковатым цветочным запахом, который, казалось, исходил отовсюду.

— Осторожнее, полы могут проваливаться, — предупредила Лариса.

Они пошли по длинному коридору, мимо анфилады комнат. Где-то в глубине дома что-то зашуршало. Елена резко обернулась, но луч фонаря выхватил лишь покачнувшуюся створку старых ставней, сквозняком ударившую о раму. Однако ощущение, что за ними наблюдают, не проходило.

В одной из комнат, вероятнее всего, в бывшем кабинете хозяина, они нашли то, что заставило их замереть. Стены были увешаны застеклёнными шкафами, в которых на полках теснились банки с образцами. Сотни, если не тысячи банок. В мутной желтоватой жидкости плавали фрагменты растений — стебли, листья, корни, цветы каких-то немыслимых форм и оттенков. Но были там и другие банки, от одного вида которых Динара поперхнулась и отшатнулась.

В одной из них, прижавшись стеклянными боками, помещались крошечные, размером с крысу, существа, напоминающие человеческие эмбрионы, но с явными растительными элементами: из спин у них росли тонкие листики, а конечности заканчивались не пальцами, а усиками, похожими на корневища.

— Что это, чёрт возьми? — выдохнула Динара.

Лариса осветила надписи на банках. Часть этикеток истлела, но некоторые сохранились. Они были сделаны старомодным почерком, чёрными чернилами. «Опыт №17. Сращивание нервной ткани с ризоидом Calluna vulgaris. Стадия первая». «Опыт №24. Имплантация зачатка коры головного мозга в мицелий Amanita rubescens. Стадия вторая». «Опыт №31. Человеческий материал — доброволец А. В. Семёнов. Полная трансплантация центральной нервной системы в фитоморфную структуру. Результат: вегетативный контроль, сохранение памяти, отсутствие личности».

— Здесь проводили опыты над людьми, — прошептала Елена. — Над людьми и растениями. Они пытались сращивать их.

— Это какой-то сумасшедший дом, — Лариса нервно сглотнула. — Вяземцев был не просто биолог. Он был одержим. Идеей симбиоза, что ли.

За стеной что-то глухо стукнуло. Женщины замерли. Звук повторился — размеренный, тяжёлый, как будто кто-то бил по дереву. Стук доносился из дальнего конца коридора, оттуда, где предположительно находилась лестница в подвал. Лучи фонарей скрестились на дверном проёме, но тьма за ним казалась слишком густой, почти материальной.

— Я не пойду туда, — быстро сказала Динара. — Нам нужно уходить. То, что мы ищем, не здесь. Это в оранжереях. В доме мы просто теряем время.

Но Елена, словно заворожённая, сделала несколько шагов вперёд. Стук манил её, гипнотизировал. Ей казалось, что в нём слышится какой-то ритм, какой-то знакомый с детства ритм колыбельной. Голова слегка закружилась. Лариса схватила её за руку и резко дёрнула назад.

— Не смейте. Вы же видите, здесь всё пропитано этой дрянью. Запах цветов — это не просто запах. Это что-то, влияющее на мозг. Идёмте к оранжереям. Быстро.

Они почти бегом покинули особняк. На свежем воздухе Елене сразу стало легче, хотя сладковатый запах не исчез. Напротив, по мере приближения к оранжереям он делался всё интенсивнее, всё насыщеннее. Теперь к нему примешивалась нота чего-то мускусного, напоминающего запах разгорячённого человеческого тела.

Оранжереи выстроились в ряд — три громадных стеклянных сооружения, соединённых крытыми переходами. Когда-то это было чудо инженерной мысли, но сейчас от былого великолепия остались лишь ржавые конструкции и мутные, потрескавшиеся стёкла. Первая оранжерея, самая маленькая, зияла пустотой. Вторая, судя по всему, использовалась для выращивания тропических растений: сквозь запотевшие стёкла угадывались огромные, мясистые листья, похожие на лопасти вёсел.

Третья оранжерея, самая большая, была закрыта. Дверь — металлическая, новая, совсем не старая, — оказалась заперта изнутри. Лариса толкнула её, налегла плечом — безрезультатно. Тогда она обошла строение вокруг и обнаружила сбоку небольшое отверстие в стене, закрытое куском фанеры. Осторожно отодвинув фанеру, они заглянули внутрь.

То, что они увидели, заставило их замереть.

Огромное пространство оранжереи было наполнено мягким, зеленоватым свечением, исходившим от десятков странных, пульсирующих стручков, свисающих с потолка. Стручки были размером с кокон тутового шелкопряда, но выглядели влажными, полупрозрачными и, казалось, дышали — они то сжимались, то расширялись, издавая тихое, чмокающее звучание. Под каждым стручком стояло деревянное кресло, а на земле валялись обрывки одежды, в основном детской. Джинсы с лейблами, футболки, школьные пиджаки «Олимпа».

Елена зажала рот рукой, подавляя приступ тошноты. Лариса молча, побелевшими губами, шептала что-то похожее на молитву. А Динара вдруг издала сдавленный крик и указала в дальний угол.

Там, в глубине оранжереи, на специальном возвышении, похожем на алтарь, стоял чан, наполненный тёмной, маслянистой жидкостью. В чане, опутанное трубками и корневыми отростками, находилось тело. Детское тело. Мальчик лет двенадцати, неподвижный, с закрытыми глазами, но, судя по едва заметному движению грудной клетки, живой. Его кожа была бледной, почти прозрачной, а вены, просвечивающие сквозь неё, казались тёмными, зеленовато-чёрными нитями. Корни, выходящие из труб, оплетали его руки и ноги, уходя в чан, в землю, в стены.

— Это оригинал, — выдохнула Елена. — Это один из детей.

Лариса опустила фонарь и подошла ближе. Мальчик, подключённый к системе трубок, казался одновременно мёртвым и живым. Его лицо было безмятежным, но абсолютно лишённым выражения — словно восковая маска, надетая на пустоту. Губы едва шевелились, беззвучно артикулируя какие-то слоги.

— Он что-то говорит, — прошептала Динара.

Они замерли, вслушиваясь. Шёпот был едва слышен, словно шуршание сухих листьев: «…идеальный… должен быть идеальным… память передана… я помню маму… я помню её запах… я хочу быть идеальным…».

— Он не человек, — глухо произнесла Лариса. — Это оболочка. Все наши дети прошли через это. Их подключили к этой… системе. И то, что теперь живёт в наших домах, — не они. Это копии.

В этот момент один из стручков над их головами лопнул с влажным, хлюпающим звуком. Из него на пол вывалилось существо — человеческий силуэт, но покрытый прозрачной слизью, с мягкими, ещё не до конца сформировавшимися конечностями. Существо судорожно дёргалось, хватало ртом воздух, издавая булькающие звуки. Затем, прямо на глазах потрясённых женщин, его черты начали меняться, заостряться, обретать узнаваемые контуры. Ещё минута — и перед ними лежал, скорчившись, ребёнок, мальчик с лицом Павла Корсакова. Абсолютно точная копия, вплоть до родинки на подбородке.