Альтер М. – Печать тьмы (страница 5)

Библиотека больше не была его убежищем. Она стала ловушкой, наполненной кошмаром, который просачивался из щели, пробитой им в реальности.

Он отступил в кабинет, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, дико оглядываясь. Капли черной субстанции уже доползли до середины комнаты и начали сливаться в небольшую лужу, из которой медленно поднималась костлявая, многосочлененная конечность. Окно. Оно было на втором этаже, но под ним был старый чугунный козырек над входом. Это был единственный шанс.

Алексей, не раздумывая, схватил стул и со всей силы швырнул его в окно. Звон разбитого стекла оглушительно прозвучал в тишине. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. Кричащая сирена разбитой сигнализации взревела где-то на крыше. Это, казалось, ненадолго ошеломило тварей. Конечность из лужи дернулась и замерла, тени в коридоре заволновались.

Он перекинул рюкзак на грудь, подбежал к окну, отбивая оставшиеся в раме осколки полой рукава пиджака, и перелез через подоконник. Холодный ветер ударил в лицо. Внизу, в свете уличных фонарей, блестел мокрый от дождя козырек. Он прыгнул.

Удар о металл отозвался болью в ногах и спине, но он удержался, скатился по скользкой поверхности и спрыгнул на тротуар, приземлившись на колени. Сирена ревела, в соседних домах зажигались окна. Он вскочил, огляделся. Улица была пустынна. И тут он увидел фары — старый, темно-синий седан подруливал к библиотеке. Голубев.

Алексей бросился к машине, вскочил на пассажирское сиденье.

— Поезжайте! Быстро!

Михаил Игнатьевич, увидев его перекошенное от ужаса лицо, разбитые руки и рюкзак, прижатый к груди, ничего не спросил. Он резко тронулся с места, и машина рванула вперед. В зеркале заднего вида Алексей увидел, как в разбитом окне второго этажа, в черном квадрате, на миг показалась та самая высокая, тощая фигура. Она наблюдала за их бегством. Затем ее силуэт растворился во тьме.

Они ехали молча, только тяжелое дыхание Алексея нарушало тишину в салоне. Городские огни мелькали за окном, такие знакомые, такие обманчиво безопасные.

— Что случилось? — наконец спросил Голубев, не сводя глаз с дороги.

— Они были там. Всюду. Библиотека… она уже не наша. Она стала их форпостом.

— А сигнализация?

— Я разбил окно. Чтобы выбраться.

Голубев кивнул.

— Значит, они активизируются в темноте. Или в присутствии книги. Или обоих факторов. Нам нужно успеть до рассвета. Мой поселок в ста километрах.

Алексей откинулся на сиденье, закрыл глаза. Он был измотан до предела. Но сон был невозможен. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел плоское, безликое лицо и бездонные глазницы, смотрящие на него из конца коридора. Он видел, как черные капли ползут по полу. Он слышал тот булькающий шепот.

Он открыл глаза и уставился в темноту за окном. Лес по обочинам дороги казался сплошной, непроглядной стеной. И ему вдруг показалось, что среди деревьев, в такт движению машины, мелькают какие-то огоньки. Не желтые, не белые, а тускло-зеленые. И они двигались. Сопровождали их.

Он не сказал об этом Голубеву. Не было смысла. Они оба знали, что это только начало. Они украли ключ от двери, которую сами же и приоткрыли. И теперь то, что было по ту сторону, не собиралось просто так отпускать свою добычу. Оно шло по следу. Оно было голодно. И оно хотело, чтобы дверь открылась настежь.

Машина неслась по темной дороге, увозя их из города, но не от кошмара. Кошмар был теперь с ними. В рюкзаке на заднем сиденье. И в их собственных, навсегда измененных, душах.

Глава третья: Каменное логово

Дорога превратилась в бесконечный туннель, пробитый слабым светом фар сквозь непроглядную темень ночи и стену безучастного леса. Алексей, прижав к груди рюкзак с книгой, чувствовал ее холод сквозь ткань и наполнение, словно от нее исходила не температура, а сама суть холода, выхолащивающая жизнь. Он не отрывал взгляда от бокового окна, где черные стволы сосен и елей мелькали, как частокол тюремной ограды. Иногда, на миг, между деревьями мелькало движение — слишком быстрое, чтобы разглядеть, слишком угловатое, чтобы быть зверем. И вспыхивали, гасли, плыли в такт движению машины те самые тускло-зеленые огоньки. Они не были отражением света фар. Они были живыми, внимательными, преследующими.

— Они следят, — хрипло проговорил Алексей, не в силах больше молчать.

Михаил Игнатьевич, крепко сжимавший руль, кивнул, не сводя глаз с асфальта.

— Вижу. Уже минут двадцать. Они не приближаются. Не отстают. Просто… сопровождают. Как эскорт.

— Или как погоня, которая знает, что мы никуда не денемся.

Он был прав. Ощущение было не просто погони. Это было ощущение кокона, паутины, в которой они застревали с каждой пройденной милей. Лес по сторонам дороги казался все более чужим, неестественно густым и безмолвным. Даже шум ветра в кронах не долетал до них, будто машина двигалась в звуковом вакууме, и лишь рев мотора нарушал эту гнетущую тишину.

— Далеко еще? — спросил Алексей.

— Свернем с трассы через пять километров. Потом грунтовка. Поселок в глубине, у старого карьера. Зимой там почти никто не живет, кроме Марфы — местной сторожихи, да пары-тройки дачников-чудаков, которые зимуют. Идеальное место, чтобы не привлекать внимания.

«Чтобы не привлекать внимания людей», — мрачно подумал Алексей. А вот внимание нелюдей они привлекли сполна.

Он вздрогнул, когда прямо перед лобовым стеклом, в свете фар, промелькнула тень, ударившись о стекло с глухим шлепком. Но это была лишь крупная ночная птица — сова или филин, выскочившая из леса. Голубев выругался и слегка сбросил скорость. Однако после этого случая Алексей заметил, что зеленые огоньки в лесу участились, сблизились, будто возмущенные вторжением в их владения. А в воздухе, едва уловимо, запахло сыростью и тлением, тем самым знакомым горьковато-сладким запахом книги.

— Запах чуешь? — спросил он.

— Чую, — коротко бросил Голубев. — Он идет не от книги в рюкзаке. Он идет снаружи. Они меняют пространство вокруг себя. Заражают его.

Этот вывод, высказанный вслух, повис в салоне, наполненный новым, леденящим смыслом. Существа не просто преследовали их. Они изменяли реальность по своему подобию, растягивая свою чужеродную сущность, как пятно масла на воде.

Наконец, они свернули с асфальта на разбитую грунтовку, ведущую в лесную чащу. Машину начало мотать по ухабам и колеям, заполненным черной, жидкой грязью. Деревья сомкнулись над дорогой, образуя темный тоннель, в котором свет фар выхватывал лишь куски гнилых коряг, заросли крапивы и покосившиеся верстовые столбы. Зеленые огоньки теперь плыли прямо у кромки дороги, иногда показываясь между стволами так близко, что Алексей различал не просто точки света, а нечто вроде мутных, пульсирующих сфер, внутри которых копошилась тьма.

— Держись, — пробормотал Голубев, когда машина с грохотом преодолела особенно глубокую выбоину. — Еще пара километров.

Эти километры показались вечностью. Давление в салоне нарастало. Воздух стал густым, тяжелым для дыхания. Алексей почувствовал знакомое головокружение, то самое истончение реальности, которое предшествовало появлению тварей. Он обернулся и посмотрел в заднее стекло. Дорога позади них тонула во мгле, но в этой мгле, на некотором расстоянии, двигалось что-то крупное. Неясный, расплывчатый силуэт, который, казалось, не шел, а перетекал с места на место, пропуская стволы деревьев сквозь себя. От него исходило слабое, но зловещее мерцание, будто оно было соткано из гниющей фосфоресценции.

— Михаил… сзади…

— Не смотри, — резко сказал Голубев. — Не смотри прямо. Периферийным зрением они менее… активны. Похоже, прямой взгляд, внимание — это часть механизма. Они питаются вниманием. Как и книга.

Алексей отвернулся, уставившись в спидометр. Но краем глаза он все равно видел это плывущее мерцание, эту невыносимую, чужеродную грацию движения.

Наконец, впереди мелькнули огни — не зеленые, а обычные, желтые, тусклые, но такие человеческие, такие родные, что на глаза Алексея навернулись слезы облегчения. Это были фонари на столбах, окружавших небольшой поселок. Вернее, то, что от него осталось: два десятка темных, покосившихся дач, пара кирпичных домов постройки шестидесятых, заброшенная котельная с обвалившейся трубой. Поселок спал мертвым, зимним сном. Только в одном окне, в самом конце единственной улицы, горел свет.

— Это дом Марфы, — пояснил Голубев, направляя машину к небольшому, крепкому срубу, стоящему на отшибе, почти у кромки старого, заполненного черной водой карьера. — Она знает, что мы едем.

Они подъехали к калитке. Дверь в дом открылась еще до того, как они заглушили мотор. На пороге стояла женщина лет семидесяти, высокая, прямая, как жердь, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но не дряхлым, а жестким, словно высеченным из гранита. В ее руках была не лампа, а старинный, массивный керосиновый фонарь. Его свет выхватывал из темноты ее пронзительные, не по возрасту яркие глаза, которые сейчас сурово изучали подъехавших.

Голубев вылез из машины.

— Марфа, здравствуй. Спасибо, что ждала.

— Ждала, — коротко кивнула она, и ее взгляд перешел на Алексея, который, сжимая рюкзак, выбрался на хлипкий деревянный настил, заменявший тротуар. — Это тот, с бедой?