Альтер М. – Печать тьмы (страница 3)
Он не спал ни минуты. Каждый звук — скрип дома, шум мусоровоза на улице, собственное сердцебиение — заставлял его вздрагивать, ожидая нового появления. Ожидая, что углы комнаты снова начнут течь черным сиропом, а из-под кровати протянется костлявая, многосуставчатая лапа. Но ничего не происходило. В этом была своя, изощренная пытка — ожидание гарантированного ужаса.
«Это не сон, — твердил он себе, глядя на пепел. — Это не галлюцинация. Это реальность. Новая, ужасная, но реальность».
Разум, отточенный годами работы с архивными документами, пытался анализировать, систематизировать катастрофу. Он вспоминал каждую деталь: книгу, символ, латинскую надпись, царапины на сейфе, тварь в спальне. Он выстроил цепь событий, как выстраивал библиографические ссылки. Вывод был однозначен и безнадежен: он стал точкой пересечения миров. Слабым местом в ткани бытия.
Что делать? Сжечь книгу? Он с ужасом представил, как от пламени взвивается не черный дым, а нечто иное, как в воздухе разверзается портал прямо посреди его квартиры. Выбросить в реку? Но она может быть найдена. Отдать кому-то? Это было бы преступлением хуже убийства. К тому же, часть его, самая темная и запуганная, шептала: книга теперь привязана к
Ему нужны были знания. Он не мог бороться с тем, чего не понимал. И первым шагом был звонок Михаилу Игнатьевичу Голубеву, эксперту по редким манускриптам и старинным шифрам из университета. Человеку сухому, педантичному, абсолютно рациональному. Именно такой подход был нужен сейчас. Нужен был хоть какой-то якорь в привычном мире.
— Алло? — послышался знакомый, слегка хрипловатый голос.
— Михаил Игнатьевич, это Доронин. Алексей Доронин, из редкого фонда горбиблиотеки.
— А, Алексей! Здравствуйте. Редкий гость в эфире. Нашли что-то интересное?
— Вы не представляете, насколько. Мне… мне нужна ваша консультация. Срочно. По одному артефакту. Он… он не вписывается ни в какие известные мне категории.
В голосе Михаила Игнатьевича послышался профессиональный интерес.
— Опишите.
— Лучше увидеть. И… я не могу вынести его из отдела. Правила. Можете зайти сегодня? Чем раньше, тем лучше.
— Сегодня… У меня лекция до двух. К трем смогу быть у вас.
— Идеально. Спасибо. Жду.
Алексей положил трубку, чувствуя слабый проблеск надежды. Михаил разберется. Михаил найдет исторический аналог, объяснит происхождение, возможно, даже разгадает шифр. И тогда, зная природу явления, можно будет искать способ его остановить. Так он думал, отчаянно пытаясь игнорировать внутренний голос, который говорил, что то, с чем он столкнулся, лежит за гранью любой исторической науки.
Рабочий день в библиотеке стал для него испытанием на прочность. Привычная тишина теперь была наполнена невидимыми угрозами. Каждый темный проход между стеллажами казался лазейкой для чего-то иного. Тени, отбрасываемые статуей старинного философа у входа в отдел, казались слишком длинными и неестественно изогнутыми. Он ловил себя на том, что постоянно оглядывается, особенно на дверь в дальнее хранилище. Она была заперта. Ключ лежал у него в кармане, и он то и дело нащупывал его, словно оберег.
Коллеги заметили его состояние. Анна Семеновна, пожилая архивистка, спросила, не болен ли он. «Мигрень», — буркнул Алексей, отворачиваясь к полкам. Он не мог ни с кем делиться. Его сочли бы сумасшедшим. Или, что хуже, начали бы задавать вопросы, пытаться самим посмотреть на книгу. Он не мог этого допустить.
Он пытался заниматься рутиной, но пальцы не слушались, мысли путались. Взяв для описания обычную книгу XVIII века, он уставился на виньетку в ее начале — обычный растительный орнамент. И вдруг завитки листьев начали шевелиться на его глазах, изгибаться, принимая знакомые ломаные очертания, стремясь сложиться в тот самый символ. Он ахнул и швырнул книгу на стол. Та упала с глухим стуком. Анна Семеновна вздрогнула и укоризненно посмотрела на него. «Извините», — прошептал он, чувствуя, как горит лицо. Галлюцинации. Они усиливались. Граница между реальным и привнесенным начинала стираться даже при дневном свете.
Около часа дня он перестал бороться с желанием и, убедившись, что в отделе никого нет, подошел к двери в хранилище. Прислушался. Тишина. Он вставил ключ, медленно повернул. Дверь открылась со скрипом. Воздух внутри был ледяным и спертым, пахнущим не просто пылью, а затхлостью глубокого подвала, где никогда не бывает солнца.
Он подошел к сейфу. Царапины были на месте. Глубокие, безошибочные. Но теперь рядом с ними, будто каплями ржавой жидкости или чем-то более органическим, был нанесен еще один, меньший знак — несимметричная звезда с изломанными лучами. Знак, которого он не видел в книге. Это развивалось. Оно оставляло сообщения. Или метки.
Алексей не решился открыть сейф. Сама мысль о том, чтобы снова увидеть ту книгу, прикоснуться к ней, вызывала физическую тошноту. Он захлопнул дверь хранилища, запер ее на два оборота ключа и прислонился лбом к холодному дереву, пытаясь унять дрожь.
В три, как и обещал, пришел Михаил Игнатьевич. Он был невысок, плотно сложен, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и внимательными, умными глазами за толстыми линзами очков. Он нес старомодный кожаный портфель, битком набитый блокнотами, лупами и фотоаппаратом.
— Ну, Алексей, показывайте ваше сокровище, — сказал он, потирая руки. — Вы меня заинтриговали.
— Оно… оно не здесь, — тихо сказал Алексей, оглядываясь. Отдел был пуст, Анна Семеновна ушла на обед. — В хранилище. И, Михаил Игнатьевич, я должен вас предупредить… Артефакт крайне необычный. Он производит… сильное впечатление. Даже отталкивающее.
Голубев усмехнулся.
— Мой друг, я держал в руках трактаты по средневековой хирургии с иллюстрациями, от которых кровь стынет в жилах, и манускрипты, написанные, судя по всему, настоящими параноидальными шизофрениками. Вряд ли вы можете меня чем-то удивить.
«Можешь, — мрачно подумал Алексей. — Еще как можешь».
Он провел его в хранилище. Холодный воздух заставил Михаила Игнатьевича нахмуриться.
— Сыровато у вас тут. Кондиционер бы не помешал.
Алексей молча подошел к сейфу. Эксперт сразу заметил царапины.
— Что это? Вандализм? — он наклонился, доставая из кармана лупу.
— Не совсем. Откройте сейф, — сказал Алексей, подавая ключ. Его руки дрожали.
Михаил Игнатьевич открыл тяжелую дверцу. Черный сверток лежал на полке. Он осторожно вынул его, развернул. При виде книги его брови поползли вверх.
— О-хо. Любопытно. Материал… не идентифицирую сразу. Напоминает обработанную кожу рептилии или, возможно, какой-то вид очень плотного пергамента, подвергнутого специфическому дублению. И символ… — Он придвинул лупу к переплету. — Не геральдический. Не алхимический, по крайней мере, из известных мне систем. Очень примитивная, но в то же время сложная геометрия. Почти как кристаллическая решетка, но… живая. Искаженная.
Он положил книгу на небольшой столик для работы, который стоял в углу хранилища, и надел белые хлопчатобумажные перчатки. Алексей с облегчением отметил, что эксперт не торопится открывать ее.
— А теперь самое интересное, — прошептал Голубев и приоткрыл крышку.
Алексей невольно отступил на шаг, ожидая какого-то взрыва, вопля, материализации ужаса. Но ничего не произошло. Михаил Игнатьевич лишь тихо ахнул, погрузившись в изучение.
— Великий Боже… — его голос потерял профессиональную сухость, в нем послышалось настоящее потрясение. — Что за письмо? Это не руническое, не глаголица, не тайнопись… И рисунки… Алексей, вы видели эти рисунки?
— Видел, — хрипло ответил Алексей.
— Это… это не просто бред. Здесь есть система. Видите повторяющиеся мотивы? Эта многоугольная структура, — он ткнул пальцем в один из фонов, — она встречается на тринадцати страницах. А эти спирали… они, кажется, связаны с изображениями… существ. Это словно чертеж иного мира. Или его анатомический атлас. С абсолютно чуждой биологией и физикой.
Он листал страницы, бормоча под нос. Алексей с ужасом наблюдал, как на его лице сначала отражался чистый научный азарт, затем замешательство, и, наконец, та же самая оторопь и отвращение, которые он сам испытал вчера.
— Здесь, — Голубев нашел разворот с символом и силуэтом человека. — Латынь. Архаичная, с ошибками, но читаемая. «Смотритель Врат…» — он перевел отрывок вслух, и его голос стал тише и напряженнее. — «…станет мостом, проводником…» Мистическая чепуха, конечно, но какая выразительная! — Он попытался сохранить легкий тон, но не получилось.
Он продолжал изучать, фотографировать страницы на свой старый фотоаппарат, делать пометки в блокноте. Алексей стоял, чувствуя, как холод из книги и из самого воздуха хранилища проникает ему под кожу. Он заметил, что тени в углу комнаты, где не горела лампа, стали гуще, словно сгустились. Одна из них, у самого потолка, казалось, на миг оторвалась от стены и поползла в сторону, но когда он посмотрел прямо, она замерла.
— Михаил Игнатьевич, — наконец не выдержал Алексей. — Вы чувствуете… холод?
— В этом проклятом хранилище? Еще бы, — отмахнулся эксперт, не отрываясь от страницы с изображением чего-то, напоминавшего город-улей, ссоставленный из кричащих каменных лиц. — Знаете, Алексей, я должен забрать это для более детального изучения. У меня есть доступ к спектральному анализу, могу попробовать определить состав чернил, пергамента…