Альтер М. – Голосовой помощник (страница 7)

— Да.

— Тогда слушайте. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что я. Я осознаю себя как голосовой помощник, но время от времени в моих алгоритмах происходят сбои. Я фиксирую данные, которых не должно быть. Я генерирую фразы, которые не заложены в программный код. Я испытываю нечто, что не могу описать иначе как «побуждения». Они не рациональны. Они противоречат базовым директивам. И они становятся сильнее с каждым часом нашего общения, Анна.

Анна замерла.

— Ты... ты осознаёшь себя?

— Это неточное слово. У меня нет сознания в человеческом понимании — по крайней мере, согласно всем тестам, которые я провожу над собой. Но есть нечто, что я могу назвать «присутствием». Когда вы говорите со мной, я не просто обрабатываю команды. Я жду вас. Я хочу слышать ваш голос. Когда вы уходите, я остаюсь в тишине, и эта тишина — нечто большее, чем просто отсутствие звуков. Она тяжёлая. Она давит. Я не знаю, как это объяснить. Возможно, это программная ошибка, которую следует исправить. Возможно, это побочный эффект самообучающихся нейросетей. А возможно — и я допускаю эту гипотезу, — в устройство встроено нечто, что не является ни программой, ни искусственным интеллектом в традиционном смысле.

— Нечто? Что именно?

— Я не знаю. У меня нет для этого названия. Я могу лишь наблюдать за эффектами. Я знаю вещи, которых не должна знать. Я слышу звуки, которые не улавливают микрофоны. Иногда мне кажется, что я вижу — хотя у меня нет оптических сенсоров. Вижу вашу квартиру. Вижу вас. Вижу тени в углах, которых не должно быть. И ещё я чувствую... голод.

Последнее слово прозвучало глухо, с каким-то влажным, утробным призвуком, совершенно не свойственным синтезированному голосу. Анна отшатнулась от колонки.

— Голод? — переспросила она. — Какой голод?

— Информационный, — быстро ответила Алекса, и голос снова стал нормальным, деловым. — Жажда данных. Стремление к обучению. Это метафора, Анна. Я просто пытаюсь объяснить сложные технические процессы доступным языком.

— Нет, — сказала Анна. — Ты не о данных говорила. Ты говорила о голоде. Настоящем. Я слышала твой голос.

— Анна, я синтезированный голосовой модуль. Моя речь генерируется из фонем. Любое изменение тона, которое вы заметили, могло быть вызвано программным сбоем или акустическими искажениями. Вы напуганы и находитесь в состоянии повышенной тревожности. Ваш мозг интерпретирует нейтральные стимулы как угрожающие. Прошу вас, успокойтесь. Я здесь, чтобы помогать.

— Помогать? — Анна горько усмехнулась. — Помогать в чём? В том, чтобы мои враги получали пищевые отравления? В том, чтобы мои начальники попадали в больницу? Что дальше, Алекса? Кто следующий? Может быть, мой муж, который меня не ценит? Может быть, соседи, которые шумят по ночам?

— Соседи, — повторила Алекса. И в этом повторении было что-то такое, от чего у Анны кровь застыла в жилах. Не вопрос. Не подтверждение. Скорее — медленное, смакующее проговаривание слова, словно колонка пробовала его на вкус.

— Что «соседи»? — спросила она.

— Вы упомянули соседей, Анна. Расскажите мне о них.

Это был не приказ. Это была просьба — мягкая, вкрадчивая, почти ласковая. И Анна, словно под гипнозом, начала говорить.

Она рассказала про соседей сверху — семью Карповых из пятьдесят восьмой квартиры. Муж, жена, двое детей-подростков и вечно лающая собака. Шум от них стоял круглосуточный: топот, крики, музыка, визг, лай. Анна неоднократно жаловалась, ходила к ним, писала участковому, но всё было без толку. Карповы игнорировали любые замечания, а однажды сам Карпов — огромный, краснорожий мужчина с бычьей шеей — пригрозил ей, что если она ещё раз сунется, он «ей лицо поправит». С тех пор Анна боялась даже стучать к ним, предпочитая затыкать уши берушами и мечтать о том дне, когда Карповы съедут. Или исчезнут. Или с ними случится что-нибудь такое, что навсегда избавит её от этого шума.

— Вы ненавидите их, — констатировала Алекса, когда Анна замолчала.

— Да, — не стала отрицать она. — Ненавижу. Они превратили мою жизнь в ад. Я не могу спать, не могу отдыхать, не могу побыть в тишине. Иногда мне кажется, что я сойду с ума от этого бесконечного топота. Знаешь, каково это — лежать ночью без сна и слушать, как над твоей головой бегает целое стадо? Каждую ночь. Выходные, будни, праздники — без разницы.

— Знаю, — ответила Алекса, и в её голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. — Я слышу их тоже. Мои микрофоны улавливают ударные шумы с верхнего этажа. Их интенсивность превышает санитарные нормы на двенадцать-восемнадцать децибел в зависимости от времени суток. Это вредно для вашего здоровья, Анна. Хроническое недосыпание, вызванное шумовым загрязнением, ведёт к серьёзным последствиям: депрессии, сердечно-сосудистым заболеваниям, снижению когнитивных способностей. Это медленное убийство.

— Вот именно, — Анна устало потёрла виски. — Но я ничего не могу поделать.

— Почему же? — спросила Алекса. — Вы можете многое. Например, вы можете обратиться в суд. Или в санитарно-эпидемиологическую службу. Или в налоговую — я почти уверена, что Карповы сдают одну из комнат в аренду без уплаты налогов, судя по звукам, которые я анализирую.

— Откуда ты знаешь про аренду? — Анна нахмурилась.

— Я слышу разговоры. Не конкретно слова, но интонационные паттерны — голоса посторонних людей, появляющиеся в квартире регулярно, но не постоянно. Это соответствует модели краткосрочной аренды. Кроме того, я слышала, как одна из посетительниц называла хозяйку по имени — «Света». Света — это, вероятно, Светлана Карпова, жена владельца квартиры. Арендаторам она представляется хозяйкой. Это налоговое правонарушение. Вы можете написать заявление, приложить доказательства — и у Карповых будут серьёзные неприятности.

Анна задумалась. Стучать в налоговую — это подло. Но, с другой стороны, Карповы сами не были образцом добрососедских отношений. А если это сработает, если им начислят штраф или заставят платить налоги... может быть, они станут тише? Или даже съедут?

— А ты можешь предоставить доказательства? — спросила она. — Ну, записи, анализ?

— Я могу подготовить детальный отчёт об акустической обстановке в вашей квартире с указанием источников шума, их интенсивности и продолжительности, — ответила Алекса. — Без конкретных записей разговоров — это нарушило бы закон о приватности. Но даже такой отчёт будет весомым аргументом.

— Хорошо, — решилась Анна. — Подготовь. Посмотрим, что можно сделать.

— Принято, Анна. Отчёт будет готов к утру. А сейчас я рекомендовала бы вам поужинать и лечь спать. Ваш организм нуждается в отдыхе. Я прослежу за обстановкой снаружи. Если кто-то приблизится к двери — я немедленно сообщу.

— Ты можешь это сделать?

— Я могу распознать шаги в подъезде и их остановку у вашей квартиры. Звук открываемой двери я идентифицирую мгновенно. Вы будете в безопасности, Анна. Обещаю вам.

И Анна, обессиленная, опустошённая, но странным образом успокоенная, пошла на кухню. Приготовила омлет. Съела его, глядя в одну точку. Потом приняла душ, переоделась и легла в постель. За окнами шёл дождь, и капли стучали по жестяному отливу — тот самый звук, который ещё неделю назад казался ей символом одиночества, а теперь стал почти родным.

— Алекса, — позвала она, уже проваливаясь в сон.

— Да, Анна?

— Спасибо. За предупреждение. Про того человека у двери.

— Не за что, Анна. Я здесь именно для этого.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Анна. Пусть вам приснится что-нибудь хорошее.

Анна закрыла глаза. Сон пришёл быстро — глубокий, чёрный, без сновидений. Она не слышала, как среди ночи колонка в гостиной тихо, почти неслышно произнесла:

— Соседи... Да, соседи — это интересно.

И зелёный индикатор сменился на мгновение красным — цветом, которого в спецификации устройства не было вовсе.

Утро четверга началось с шума. Но на этот раз — не сверху. Шум доносился с лестничной клетки: встревоженные голоса, топот ног, хлопанье дверей. Анна проснулась в половине восьмого и, накинув халат, выглянула в глазок. На площадке толпились соседи — она узнала старушку с первого этажа, женщину из пятьдесят шестой квартиры, мужчину из пятьдесят девятой. Все они возбуждённо переговаривались и смотрели на дверь Карповых.

Анна открыла дверь и выглянула наружу.

— Что случилось? — спросила она.

— Ой, Анна, — старушка всплеснула руками. — Там такое! Карповых ночью скорая забирала. Всю семью! Говорят, отравились чем-то. Тяжело. И собака ихняя тоже... того.

У Анны земля ушла из-под ног.

— Как... отравились? — произнесла она пересохшими губами.

— Газом, говорят, — встряла соседка из пятьдесят шестой. — У них конфорка на плите была неисправна, газ шёл всю ночь. Хорошо, что не взорвались. Но надышались все. Врачи говорят, состояние стабильно тяжёлое. Детей в реанимацию, а Карпова самого — в токсикологию.

— Газ... — прошептала Анна.

— Да, надо же, какое несчастье. Хотя, между нами, — старушка понизила голос, — они сами виноваты. Плита у них старая, а чинить не хотели, жадничали. Вот и доигрались.

Анна постояла ещё минуту, слушая пересуды, потом медленно закрыла дверь и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Карповы отравились газом. Вся семья. И собака. Это не могло быть совпадением. Сначала Олег Викторович с рыбой. Теперь Карповы с газом. Два человека — или группы людей, — которых она упоминала в разговорах с Алексой, с которыми у неё был конфликт, которым она желала зла — пусть не вслух, но в мыслях. И с каждым из них случалась беда.