Альтер М. – Гастроном (страница 2)

Дверь скрипнула, пропуская в кухню запах дорогого табака и фиалковых леденцов.

— Клиент прибыл, — голос Зои был лишён эмоций, как звук метронома. — Сидит в дальнем углу. От вина отказался. Воду попросил.

— Воду, — усмехнулся Рокотов. — Пытается сохранить ясность ума. Зря.

— Он нервничает, Шеф. Но пытается это скрыть. Осматривает помещение. Нашёл камеру в глазу ворона. Похвалил маскировку.

Игорь повернулся. В руке он держал тарелку с блюдом, которое должно было либо исцелить следователя, либо свести его с ума.

— Ворон — хорошая деталь, — произнёс он задумчиво. — Глаза у него настоящие. Стеклодув из Плёса делал. Стромилов умён, но ум — это как соусник для хрена. Помогает только в первые три секунды. Потом жжёт слизистую правды.

Зоя подошла ближе. Её форменное платье, стилизованное под одеяние сестры милосердия времён Первой мировой, едва слышно шуршало накрахмаленной тканью. Она остановилась в двух шагах от шефа, глядя на тарелку. Её зрачки чуть расширились, ноздри дрогнули.

— Сегодня сильно пахнет, — заметила она тихо. — Сильнее, чем вчера. Свежей могилой пахнет.

— Это розмарин, — соврал Игорь.

— Это не розмарин, — возразила Зоя, но спорить не стала. — Шеф, вы уверены в этом человеке? Он опасен. У него есть значок и привычка задавать вопросы, на которые нет удобных ответов.

Рокотов поднял тарелку на уровень груди. Пар от горячего блюда вился тонкой струйкой, касаясь его подбородка.

— Зоя, дорогая моя, — его голос стал мягким, почти ласковым. — Всю свою жизнь я задавал вопросы продуктам. Готов ли ты? Что ты скрываешь под шкуркой? Почему у тебя жилы синие, а не красные? И знаешь что? Продукты никогда не врали. В отличие от людей. Стромилов — это ходячий нарыв. И либо мы его вскроем сегодня, либо завтра он вскроет нас.

Зоя медленно кивнула. В полумраке кухни, освещённой лишь тусклыми лампами, затянутыми паутиной (специально разведённой), её тень на стене казалась сгорбленной фигурой с клюкой.

— Я провожу вас к столу, — сказала она. — Он ждёт.

Игорь Рокотов перехватил тарелку поудобнее. Тяжёлая, как каменная плита. Он вышел из кухни в узкий коридор, стены которого были обиты потемневшими от времени досками. Под ногами скрипел пол. Где-то в стенах, в специально проложенных керамических трубах, что-то шелестело и постукивало — то ли мыши, то ли механизмы старого органа, который Зоя нашла в костёле и приспособила для создания фонового шума.

«Утроба» была не просто рестораном. Это был живой организм. Игорь выстроил его по образу и подобию желудка исполинского зверя. Гости сидели в альковах, напоминающих складки кишечника. Свет давали свечи из чёрного воска, пламя которых горело зелёным — в фитили был вплетён медный купорос. А в центре зала возвышалась инсталляция: колоссальный дубовый стол-алтарь, на котором в формалине плавал осьминог размером с собаку. Осьминог, по заверению Зои, был пойман в Марианской впадине и обладал тремя сердцами, которые всё ещё сокращались раз в сутки, хотя тварь была мертва уже сто лет.

Гостей сегодня было немного. Три столика. Молодая пара — мужчина и женщина, сидящие спинами друг к другу, но при этом держащиеся за руки (у них была проблема с близостью, им подали заливное из бычьих хвостов). Одинокий старик с тростью, увенчанной серебряным черепом — он приходил каждую пятницу и плакал над десертами, вспоминая погибшую дочь. И вот он, новый гость.

Викентий Павлович Стромилов.

Рокотов приблизился к столу. Следователь сидел, выпрямив спину, словно кол проглотил. На вид ему было около пятидесяти. Седина на висках, глубокие залысины, серый костюм, галстук цвета запёкшейся крови. Лицо — топографическая карта выживания в джунглях следственных изоляторов и кабинетов с лампой в глаза. Глаза у него были светлые, водянистые, как у варёного судака. Но цепкие. Очень цепкие.

Рядом с ним на столе стоял стакан воды. Вода в нём чуть заметно колебалась, хотя ресторан находился в подвале и никакой вибрации от метро или трамваев здесь быть не могло. Колебалась она от того, что Стромилов постукивал пальцами по столешнице. Ему было не по себе. Человек, привыкший допрашивать маньяков и глядеть на расчленёнку с аппетитом, здесь чувствовал себя неуютно, как ребёнок на экзамене.

— Добрый вечер, — произнёс Игорь, ставя тарелку перед гостем. Фарфор коснулся дубовой столешницы с глухим, похоронным стуком. — Добро пожаловать в «Утробу». Меня зовут Шеф. И сегодня я буду вашим проводником.

Стромилов поднял глаза. Он не смотрел на тарелку. Он смотрел на Рокотова. Взгляд профессиональный, сканирующий. Он оценивал рост, комплекцию, наличие шрамов, нервный тик. Игорь знал эту манеру. Он и сам так смотрел на мясо, когда оно только появлялось на пороге.

— Игорь Дмитриевич Рокотов, — произнёс Стромилов. Голос у него был сухой, с металлическим отзвуком, как у человека, привыкшего диктовать протоколы осмотра. — Тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения. Уроженец города Аркаим, но прописка московская. В юности привлекался за бродяжничество. Судимостей нет. Я правильно излагаю биографию?

Игорь улыбнулся. Улыбка получилась широкой, но глаза остались холодными, как донышки проруби.

— Вы забыли упомянуть мою бабушку, которая была знахаркой, и моего деда, который был смотрителем маяка на Онеге и сошёл с ума, слушая крики утопленников в шторм. Это тоже важная часть биографии. Вкусовая, знаете ли, память поколений. Присаживайтесь? Ах да, вы уже сидите.

Стромилов не ответил на улыбку. Он перевёл взгляд на тарелку. И тут его левая бровь едва заметно дрогнула. Игорь заметил это движение. Оно означало, что следователь увидел в блюде не просто еду. Он увидел порядок. Структуру. Логику. Спираль из пюре была выложена против часовой стрелки. Лепесток щавеля лежал ровно по центру куска мяса, напоминая пулевое отверстие.

— Что это? — спросил Стромилов.

— Это вы, — ответил Шеф. — Концентрат вашей жизни. Ваши поступки, ваши страхи, ваши надежды, замаринованные в красном вине и томлённые двенадцать часов на камне, который помнит ещё набеги печенегов. Я называю это блюдо «Исповедь перед казнью».

В зале повисла тишина. Даже старик с тростью перестал всхлипывать над своим крем-брюле и уставился в их сторону. Зелёное пламя свечей заколебалось, вытягиваясь вверх тонкими иглами, словно прислушиваясь к разговору.

Следователь взял вилку и нож. Движения его были точными, экономными. Он не спешил. Он подцепил вилкой край мяса, отрезал крошечный кусочек — не больше фаланги мизинца. Поднёс к носу. Понюхал.

— Любопытно, — произнёс он. — Пахнет гарью. Не лесным пожаром, а так… палёной проводкой. И сырой землёй. Я чувствую запах подвала.

— У каждого свой подвал, Викентий Павлович, — тихо сказал Рокотов, отступая на шаг в тень, чтобы не мешать. — У кого-то там варенье и соленья, а у кого-то — замурованные скелеты.

Стромилов положил кусочек мяса в рот.

Первые секунд десять ничего не происходило. Он жевал. Скулы его двигались размеренно, как жернова мельницы. Глаза были открыты. Он смотрел на Рокотова, а Рокотов смотрел на него.

А потом зрачки следователя расширились, поглотив светлую радужку. Он перестал жевать. Вилка выпала из его пальцев, звякнув о край тарелки. Звук этот в тишине зала прозвучал как выстрел.

Рокотов знал этот момент. Момент, когда блюдо берёт власть над сознанием едока. Когда молекулы особого мяса, пропитанного чужим страданием, всасываются в кровь и достигают гипоталамуса, отмыкая те двери в памяти, которые мозг старательно заколачивал десятилетиями. Это была его магия. Его кухня. Его «Утроба».

Стромилов больше не был в ресторане. Он был в другом месте. Игорь понял это по тому, как изменилось лицо следователя. С него сошла маска профессиональной невозмутимости. Мышцы обмякли, нижняя челюсть слегка отвисла. Он смотрел на пламя свечи, но видел нечто иное.

Вокруг стола Стромилова начал сгущаться воздух. Он стал плотным, тягучим. Зоя, стоявшая у колонны, попятилась. Даже старик-завсегдатай отодвинулся вместе со стулом. Рокотов же, наоборот, чуть подался вперёд. Он должен был видеть. Он должен был знать, что за боль он сегодня приготовил.

Стромилов заговорил. Голос его изменился. Он стал выше, ломким, мальчишеским. Это был голос подростка, у которого вот-вот сорвётся бас.

— Пап, не надо. Пап, я больше не буду, честное слово…

Рокотов замер. Он ожидал увидеть ужасы войны — Стромилов служил в горячих точках. Или ужасы следствия — пытки подследственных, подброшенные наркотики. Но это… это пахло детством. Самым страшным детством, какое только может быть — с ремнём и молчаливой матерью в углу.

Следователь вскинул руки, закрывая голову. Движения были резкими, дёргаными. Он сжался в комок на стуле, стараясь стать как можно меньше. На его виске вздулась жила. Из глаз брызнули слёзы — не скупые мужские, а потоки детской истерики.

— Я не брал деньги! Это не я! — крикнул он, глядя в пустоту. — Это Витька, соседский… Мам! Мам, скажи ему!

Игорь почувствовал, как внутри у него самого всё сжалось в тугой комок. Он не сочувствовал. Он анализировал. Мясо раскрыло первый слой. Травма несправедливого наказания. Обычная история для детей девяностых. Но в этой истории было что-то ещё. Что-то тёмное, из-за чего воздух в зале стал ледяным, а язычки зелёного пламени свечей начали коптить чёрным жирным дымом.