Альтер М. – Детский сад времени (страница 2)

Лист первый. «Моя семья». Типичный рисунок пятилетнего ребенка. Мама — треугольник и палки, папа — длинный и прямоугольный, а между ними маленькая закорючка с бантом, она сама. Сверху солнце с лучами-палочками. Она хотела убрать лист, но что-то заставило её замереть. Она включила фонарь на полную мощность и поднесла рисунок ближе к глазам. Над фигурой папы, которого она никогда в жизни не видела (он бросил их с мамой, когда Лине не было и года), был нарисован черный, жирный крестик, а рядом, неуверенной детской рукой выведена кривая, но вполне различимая надпись: «ПАПА НЕ ВЕРНЕТСЯ». Лина почувствовала, как кровь отливает от лица. Ей было пять лет, когда она это нарисовала. Она не умела писать. Отдельные буквы, может быть, но чтобы целую фразу? И отец действительно не вернулся. Он погиб в автомобильной аварии через месяц после того, как был сделан этот рисунок. Лина помнила мамины слезы, помнила черный платок, но не помнила, чтобы она сама писала это мрачное пророчество.

Руки дрожали. Она принялась перебирать остальные листы, словно одержимая. Под «семьей» лежал рисунок дома. Косой, с окошками на разных уровнях. Рядом с домом — черная машина, из-под колес которой в разные стороны разлетались красные линии, напоминающие спицы колеса. Она поняла, что это авария. Просто детский рисунок. И внизу теми же корявыми буквами: «ДЯДЯ ВАНЯ РАЗОБЬЕТСЯ». Дядя Ваня, сосед с третьего этажа, разбился на мотоцикле летом, когда ей было двенадцать. Но рисунок-то был сделан за семь лет до этого!

— Этого не может быть… — прошептала Лина, чувствуя, как холодный пот стекает по спине между лопатками.

Третий рисунок. Школа. Множество черных палочек с портфелями, и в центре одна фигурка с рыжими волосами — она сама. И подпись: «МЕНЯ БУДУТ БИТЬ». Лина зажала рот рукой, чтобы не закричать. В восьмом классе её действительно жестоко травили. Били в туалете, отбирали деньги. Она никому не рассказывала. Взрослая Лина успела похоронить эти воспоминания под слоями успеха и уверенности, но сейчас они ожили с такой яркостью, будто это было вчера.

Четвертый. Пятый. Шестой. Каждый рисунок содержал событие из её прошлого. Все плохие, страшные события. Пожар в квартире бабушки, когда та чудом осталась жива. Болезнь мамы, приковавшая её к постели на долгие годы, — на детском рисунке мама лежала в кровати, опутанная трубками, а сверху Лина пририсовала ангела с черными крыльями. Смерть мамы. Жуткое совпадение: рисунок, где мама лежит в гробу, украшенном цветами, был сделан, судя по стилю, той же пятилетней рукой, но точно описывал реальные похороны, прошедшие месяц назад.

Лина сидела на корточках, на холодном бетонном полу, заваленном мусором, и смотрела в свое прошлое. Это выглядело как каталог катастроф. Словно кто-то вселился в её детское тело и водил её рукой, записывая летопись будущих страданий. Но самое страшное было не в этом. Перелистав почти всю папку, она добралась до последнего листа.

Он был пуст.

Абсолютно белый, чуть шероховатый ватманский лист. Он не был чистым, как новый. В углах виднелись едва заметные отпечатки пальцев, испачканных в чем-то буром, похожем на засохшую гуашь или… кровь. Внизу, словно подпись автора, было написано дрожащей, уже знакомой рукой: «ПУСТОЙ ЛИСТ». И чуть ниже, приписка более мелкими буквами, которую Лина смогла разобрать, лишь поднеся фонарик вплотную: «ЗАПОЛНИ САМА».

Фонарик моргнул. Раз, другой, а затем свет погас, погружая помещение в кромешную, абсолютную тьму. Лина тихо выругалась, отпрянув от неожиданности. Темнота в заброшенном здании — это не просто отсутствие света. Это физическая масса, которая наваливается со всех сторон, затыкает уши, перехватывает дыхание. Она услышала, как где-то в глубине здания, в том крыле, которое она не обследовала, с глухим хлопком закрылась дверь. Затем еще одна. Звук приближался, словно невидимый сторож обходил владения, запирая ее в ловушке.

Лина принялась лихорадочно выкручивать батарейки из фонаря, пытаясь их согреть или перевернуть. Старый трюк, который никогда не работал в действительно нужный момент. Она осталась одна, в темноте, с папкой, полной пророчеств о смерти, и пустым листом, который требовал заполнения.

И вдруг в темноте раздался детский смех. Тонкий, переливчатый, он пронесся по пустому игровому залу и стих где-то у двери. Лина вскочила на ноги, отбросив бесполезный фонарь и прижимая папку к груди как щит.

— Кто здесь? — крикнула она в пустоту, и голос ее предательски сорвался на визг.

Смех послышался снова, теперь уже за спиной. Она резко обернулась, но наткнулась лишь на кромешный мрак. Тишина и запах клея. Запах, который преследовал её всё это время, вдруг стал невыносимо концентрированным. Им пахло из папки. От её детских рисунков несло свежим, только что нанесенным канцелярским клеем.

Она поняла, что пустой лист ждет не просто рисунка. Он ждет живой истории, и, возможно, если она не нарисует там что-то сама, кто-то или что-то нарисует за неё. Ту историю, которой предстоит случиться. И судя по предыдущим сюжетам, ничего хорошего ждать не приходилось.

В панике Лина бросилась к выходу, ориентируясь по слабому свечению из арки, заклеенной газетами. Луч света от уличных фонарей, пробивающийся сквозь заколоченные окна, теперь казался спасительным маяком. Она выбежала во двор, споткнувшись о порог и разодрав колготки. Влажный осенний воздух обжёг легкие, но он был реальным, не пропитанным детским клеем и пылью тридцатилетней давности.

Прижавшись спиной к стволу старого тополя во дворе, Лина пыталась отдышаться, глядя на черный зев входной двери. Из глубины здания на неё смотрела тишина. И в этой тишине ей почудилось едва уловимое движение в одном из окон второго этажа. Стекло, за которым бушевала чернота, на мгновение осветилось изнутри слабым, призрачным фиолетовым огоньком — так горят старые лампы дневного света перед тем, как перегореть. И в этом проблеске Лина отчетливо увидела детский силуэт, прижавшийся лицом к грязному стеклу.

Она зажмурилась изо всех сил, медленно досчитала до десяти и открыла глаза. Окно было темным и пустым.

Но папка в её руках была ощутимо тяжелой, реальной. И пустой лист внутри нетерпеливо пульсировал, словно живое сердце. Лина знала, что это безумие. Она знала, что если у неё есть хоть капля разума, она должна сжечь эту проклятую папку прямо здесь, во дворе, и никогда не возвращаться в этот город. Но она также знала, что не сделает этого. Потому что пустой лист страшнее любых призраков. Он обещал будущее, которое она еще может изменить. Или, наоборот, гарантировал будущее, которое наступит, если она откажется. Она еще не знала правил игры, предложенной ей тридцать лет назад ею самой. Или тем, кто притворялся ею.

Спрятав папку под плащ, Лина быстрым шагом направилась к калитке. Ей нужно было найти гостиницу, включить свет, запереться изнутри и подумать. Свет — вот что ей было нужно. Много света.

Она уже взялась за ручку калитки, когда услышала за спиной шорох шагов. Не детских — тяжелых, шаркающих. И прерывистое, хриплое дыхание, доносившееся с крыльца сада. Лина не обернулась. Инстинкт самосохранения кричал ей: «Беги, не смотри!». Она рванула калитку, выскочила на пустынную улицу и побежала, не разбирая дороги, под слепыми взглядами темных частных домов. Сзади хлопнула калитка. Кто-то вышел следом.

Лина бежала долго, до рези в боку и металлического привкуса во рту, пока не выскочила на освещенную автобусную остановку. Только там, под мертвенным светом натриевой лампы, она позволила себе остановиться, согнуться пополам и перевести дух. Никого сзади не было. Улица была спокойна и безлюдна.

Её трясло. Крупной, неудержимой дрожью. Она опустила взгляд на свою правую руку, которой сжимала папку. Ногти были сломаны, пальцы испачканы в ржавчине, и, кажется, в чем-то темно-красном. Но помимо этой грязи, на тыльной стороне ладони она заметила нечто, от чего внутренности скрутило ледяным узлом. На коже, совсем свежий, словно только что нарисованный, виднелся детский штампик — маленькая рыжая лиса. Точь-в-точь как с её собственного шкафчика, распечатанный теми же чернилами, что и рисунки в папке.

Штамп, пахнущий манной кашей и канцелярским клеем. Метка.

Глава 2. Тайна старой картотеки

Гостиница «Придорожная» встретила Лину запахом отбеливателя, жареным луком из закрытого буфета и подозрительным молчанием администратора — пожилой женщины с пышным начесом, покрытым слоем лака такой прочности, что ему позавидовал бы строительный бетон. Женщина не спросила документов, лишь скользнула по Лине сонным взглядом, придвинула тяжелый ключ с пластмассовой грушей и буркнула: «Номер двенадцать, второй этаж, удобства в конце коридора. До десяти вечера не шуметь». И всё. Лине показалось, что администратор смотрит на неё как-то странно, словно видит не в первый раз. Смотрит и ждет. Но сил на расспросы не было.

Номер оказался крохотным пеналом с продавленной кроватью, письменным столом, залитым чернилами еще в эпоху перьевых ручек, и платяным шкафом, зеркало на дверце которого пошло мутными разводами, превращая отражение в размытый призрак. Лина заперла дверь на задвижку, для верности подперла ручку стулом и только после этого позволила себе выдохнуть. Руки все еще дрожали. Метка на тыльной стороне ладони — маленькая рыжая лиса — горела, словно её только что выжгли раскаленным клеймом, хотя на ощупь кожа была холодной и гладкой.