Альтер М. – Детский сад времени (страница 4)

Библиотека открывалась в десять. У Лины было полтора часа, чтобы убить время, и она отправилась бродить по городу. Улочки, мощенные битым кирпичом, старые купеческие дома с резными наличниками, облезлая церковь с обвалившейся колокольней. Город словно застыл в анабиозе, не в силах проснуться от затяжного сна. Всё здесь дышало упадком и покоем, но под этим покоем пульсировала скрытая жизнь, похожая на движение тараканов под отставшими обоями. Лина заметила странную деталь: на многих домах, на наличниках, воротах и ставнях, были вырезаны или нарисованы символы — круги с расходящимися лучами, похожие на стилизованное солнце. Одинаковый узор. Он напомнил ей логотип детского сада на старой вывеске — там солнце было с таким же количеством лучей, двенадцатью, и в центре угадывался глаз. Она когда-то сама его рисовала. Или думала, что рисовала.

В четверть десятого она стояла перед зданием городской библиотеки — особняком девятнадцатого века с мраморными ступенями, стертыми до ямок бесчисленными ногами посетителей. Библиотека встретила её запахом книжной пыли, клея для переплетов и старого дерева. Лина поднялась на второй этаж и толкнула дверь с табличкой «Краеведческий отдел».

Клавдия Степановна оказалась именно такой, какой Лина её себе представляла: сухонькая старуха с пучком седых волос, в вязаной кофте, несмотря на духоту в помещении, и в очках с толстенными линзами, делавшими её глаза неестественно большими, совиными. Она сидела за массивным дубовым столом, заваленным подшивками газет, и что-то строчила перьевой ручкой в амбарной книге.

— Здравствуйте, — тихо произнесла Лина. — Меня зовут Ангелина. Я архитектор из Москвы, готовлю исследование о типовой застройке дошкольных учреждений восьмидесятых годов. Мне сказали, вы можете помочь с историей одного здания.

Клавдия Степановна отложила ручку и подняла на гостью взгляд. В её глазах, увеличенных линзами, читался не просто интеллект, а что-то похожее на знание наперед. Она смотрела на Лину так, словно ждала этого вопроса много лет.

— Детский сад «Солнышко», — произнесла Клавдия Степановна без вопросительной интонации. — Я угадала?

— Да, — выдохнула Лина, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Откуда вы...

— В этот город редко приезжают ради других достопримечательностей. Присаживайтесь, Ангелина. Я расскажу то, что вам нужно. Но предупреждаю: то, что я расскажу, не укладывается в рамки здравого смысла, и вы, как человек с высшим образованием, скорее всего, сочтете меня выжившей из ума старухой. Это ваше право. Однако если вы уже побывали там и нашли свои рисунки, то мои слова покажутся вам не такими уж безумными.

Лина молча опустилась на жесткий стул, обитый потрескавшимся дерматином. Сердце колотилось о ребра, дыхание перехватило. Архивариус говорила так, словно видела её папку, словно знала каждую страницу.

— Вас, наверное, удивляет, что я знаю про рисунки, — продолжила Клавдия Степановна, снимая очки и протирая их замусоленным платочком. — Я не ясновидящая. Просто вы не первая. До вас было еще трое таких, как вы. Все нашли свои папки. И все вернулись сюда спустя годы.

— Трое? Кто они? Что с ними случилось? — Лина подалась вперед, вцепившись в край стола.

— Давайте по порядку, — старуха водрузила очки на нос и встала, подошла к высокому стеллажу и достала с полки тяжелую, обтянутую затертым коленкором папку, не похожую на современные канцелярские. — Сад «Солнышко» построили в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. Но дело не в самом здании. Хотя и здание было выбрано не просто так. Место там... особенное. Еще до революции на том холме стояла часовня старообрядцев. Сгорела вместе с людьми. Потом был пустырь, на котором до войны построили коммунальный барак. Барак тоже сгорел. В пожаре погибли дети. Много детей. Земля там пропиталась горем, страхом, кровью. Что делает городская администрация, когда в их распоряжении оказывается участок с плохой историей? Правильно, строит детский сад. Решили, видимо, что детский смех развеет старые тени. Не тут-то было.

Клавдия Степановна открыла папку. Внутри лежали старые вырезки из газет, выцветшие фотографии и листы, исписанные от руки фиолетовыми чернилами.

— В саду работала воспитательница. Звали её Вера Павловна Круглова. Талантливый педагог с уклоном в арт-терапию, как сейчас сказали бы. Она считала, что через рисунок дети могут выразить свои потаенные страхи и, выражая их, избавиться от них навсегда. Идея здравая. Но Круглова пошла дальше. Она разработала собственную методику, которую называла «Временная манифестация». Суть её заключалась в том, что ребенку дают лист бумаги и строгую инструкцию: «Нарисуй то, чего ты боишься больше всего в будущем». Дети рисовали пожары, чудовищ, болезни. Круглова собирала рисунки и анализировала. И, как говорят, в определенный момент она заметила странную закономерность. Рисунки начинали сбываться.

Лина нервно сглотнула. Папка на её коленях, казалось, стала весить тонну. Клавдия Степановна продолжала, не замечая её состояния или делая вид, что не замечает.

— Сначала это были мелочи: у кого-то сломается игрушка, кто-то упадет с велосипеда. Потом масштаб увеличился. Один мальчик нарисовал, как его отец падает с лесов на стройке. Через неделю отец сорвался и разбился насмерть. Другая девочка изобразила реку, выходящую из берегов и заливающую город. Летом того же года в области случилось катастрофическое наводнение. Круглова поняла, что столкнулась с чем-то невероятным и опасным. Она пыталась прекратить эксперименты, но было уже поздно. То, что она разбудила, требовало продолжения.

— И что было дальше? — спросила Лина, голос предательски дрогнул.

— Дальше — пропажи. Дети начали исчезать. Не здесь, не в детском саду, а дома. По ночам. Тихо, без следов взлома. Родители ложились спать, а на утро находили пустую кроватку и рисунок на подушке. Один и тот же сюжет: ребенок, уходящий за руку с высокой темной фигурой. Круглова утверждала, что это «Хозяин времени». Некое существо, обитающее в разломе между прошлым и будущим, которое питается детскими страхами и предвидениями. Она считала, что рисунки — это своего рода контракт. «Нарисуй — и это произойдет». А если не нарисовать, придет Хозяин и сам заполнит пустоту твоей жизнью. Или смертью. Сад закрыли в девяносто шестом после того, как Круглова повесилась в музыкальном зале. Прямо на сцене, перед зеркалом. Говорят, перед смертью она нарисовала свой последний рисунок — автопортрет с веревкой на шее. И подписала: «Я ухожу, но время останется». С тех пор сад опечатали, но те, кто там был, периодически возвращаются. Не все. Только те, у кого остались там рисунки. И у кого есть... метка.

Клавдия Степановна замолчала, внимательно глядя на Лину. В библиотеке стало тихо-тихо, только часы на стене тикали с каким-то надрывным, металлическим звоном. Лина разжала кулак, на котором белели костяшки, и медленно задрала рукав плаща, показывая штампик лисы.

— Такая метка? — прошептала она.

Старуха побледнела, но кивнула. Она смотрела на рисунок лисы с благоговейным ужасом, как смотрят на чудотворную икону, которая, по слухам, мироточит кровью.

— Да. Это печать группы. Когда Круглова проводила свои ритуалы, она надевала на шею детям медальоны с их животными. Лиса, Медведь, Заяц, Сова, Волк. Каждому давался свой зверь-проводник. Это не просто рисунок, Ангелина. Это ключ. Ключ к тому, что вы спрятали тридцать лет назад. Или что спрятали в вас.

— Я ничего не прятала! — почти выкрикнула Лина. — Я ничего не помню. Только запахи, ощущения... и рисунки. Почему я их нашла? Почему последний лист пустой?

— Пустой? — глаза Клавдии Степановны расширились, и в них промелькнул неподдельный страх. — Он сказал «пустой»?

— Там надпись: «Пустой лист. Заполни сама». И предупреждение... о ком-то, кто ждет в темноте.

Старуха медленно опустилась на свой стул, словно ноги отказались её держать. Руки её тряслись, когда она перебирала бумаги в своей папке, пока не нашла нужный лист. Это была ксерокопия какой-то старой рукописи, написанной неровным, прыгающим почерком.

— Я надеялась, что до этого не дойдет. Понимаете, по теории Кругловой, временная петля замыкается, когда человек достигает определенного возраста. Тридцать пять лет. Возраст, в котором душа, согласно многим верованиям, проходит экватор жизни. Если ребенок в детстве нарисовал все свои страхи, они материализовались. Плохие события случились. Но остается последний, незаполненный рубеж. Вы должны либо нарисовать свою смерть, приняв контракт и завершив цикл, либо отдать пустой лист обратно, признав поражение. Но отдать его — значит позволить Хозяину нарисовать на нём то, что он захочет. А он питается ужасом. Его картина будет в тысячу раз страшнее любой вашей.

— Это безумие, — Лина закрыла лицо руками. — Как можно в это верить? Это просто детский сад, просто сумасшедшая воспитательница, просто совпадения.

— Совпадения? — Клавдия Степановна усмехнулась, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Посмотрите на свою руку. Что вы видите? Штампик, который не смывается. Посмотрите на рисунок. «Папа не вернется». Ваш отец погиб. «Меня будут бить» — и били. «Мама устанет» — и умерла. Вы можете назвать это статистикой или предвидением, но факт остается фактом. А теперь главный вопрос: где все остальные?