Альтер М. – Детский сад времени (страница 5)

— Остальные?

— Дети из вашей группы. Лиса, Заяц, Медведь, Сова, Волк. В группе Кругловой было пятеро детей. Все они, как и вы, сделали серию рисунков. И все они, достигнув тридцатипятилетия, вернулись в этот город. Трое из них уже вернулись. Обратно они не уехали.

Лина побледнела, почувствовав, как кровь отхлынула от лица, оставив кожу восковой маской.

— Что значит — не уехали?

— Это значит, что их нашли. Один утонул в ванной гостиничного номера, хотя воды было по щиколотку. Второй погиб под колесами товарного поезда на закрытом переезде. Третий... третьего нашли в том самом детском саду, на том же месте, где тридцать лет назад висело тело Кругловой. Они все умерли в тот момент, когда пытались отдать пустой лист. Ни один не нарисовал себя, никто не решился завершить цикл. И теперь вас четверо. Пятая — Ольга, та самая, чья тетка работает в гостинице администратором, пропала без вести три года назад. Те, кто погибли, просто исчезли из поля зрения. Но Ольга... она как будто растворилась. Я думаю, она смогла что-то понять. Что-то, что не дало ей умереть на месте, но и не позволило уйти.

В этот момент дверь библиотеки с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Лина и Клавдия Степановна вздрогнули. На пороге стояла администратор гостиницы, растрепанная, без обычного лака на начесе, бледная, словно мел. Она тяжело дышала, вцепившись в дверной косяк.

— Клавдия... — выдохнула она. — Клавдия, он вернулся. Я видела свет в окнах сада. Они все зажглись. Все разом. И на двери появился новый рисунок.

— Какой рисунок? — резко спросила старуха, поднимаясь.

— Лиса. Рыжая лиса с перечеркнутыми глазами. И надпись: «Она пришла».

Три женщины замерли в тишине краеведческого отдела. Лина чувствовала, как холод, поднимаясь от пола, просачивается сквозь подошвы сапог, ползет по ногам, сковывая движение. Её приход был ожидаем. Её ждали. И последний рисунок, который она должна сделать, возможно, уже предопределен. Осталось только понять, кто именно будет заказчиком её судьбы: она сама, вооруженная цветными карандашами, или Хозяин времени, таящийся в темных углах игровой комнаты.

Страх боролся в ней с гневом. Гнев оказался сильнее. Если кто-то посмел расписать её жизнь на тридцать лет вперед, превратив её в марионетку, она имела право узнать, кто это, и взглянуть ему в лицо. Даже если это лицо окажется последним, что она увидит.

— Мне нужен список, — твердо сказала Лина, глядя в глаза Клавдии Степановне. — Список всех детей из группы «Лиса». Их имена, адреса, рисунки, если сохранились. И мне нужен ключ от музыкального зала.

— Ключей нет, замок давно сломан, — ответила старуха. — Но я дам вам другое. Карту подвала. Потому что в тот день, когда Круглова умерла, она оставила не только рисунок. Она оставила дневник. И он до сих пор там, в подвале, в сейфе, который никто не мог открыть. Может быть, у вас получится. У вас должна получиться. Потому что иначе следующий рисунок на стене появится с вашим лицом.

Лина свернула карту, схватила папку со стола и, не прощаясь, вышла из библиотеки. Солнце, висевшее над городом, казалось нарисованным — слишком круглым, с слишком правильными лучами, похожими на палочки из-под детской руки.

Время на исходе. Пустой лист ждал её прикосновения. И в темноте заброшенного детского сада уже зажигались окна, приветствуя вернувшуюся ученицу.

Глава 3. Голоса за стеной

Краеведческая карта, которую Клавдия Степановна сунула Лине в руки, представляла собой не просто схему помещений. Это был пожелтевший, потрескавшийся на сгибах лист ватмана, на котором дрожащей рукой, явно второпях, были нанесены линии подземных ходов и комнат. Поверх карандашных штрихов шли приписки фиолетовыми чернилами — тем самым цветом, которым были написаны имена на детских рисунках. Почерк принадлежал Вере Павловне Кругловой, сомнений быть не могло. Буквы прыгали, наезжали друг на друга, местами сливались в неразборчивую вязь, но общее направление указывали точно: из котельной, расположенной в торце правого крыла, через узкий лаз можно попасть в старый подвал, который не значился ни в одном официальном плане здания. Там, за чугунной дверью с кодовым замком, покоился сейф с дневником.

Лина сидела в гостиничном номере, склонившись над картой, и пыталась унять сердцебиение. За окном снова сгущались сумерки — короткий осенний день умирал стремительно, словно свеча, залитая воском. На улице моросил дождь, и капли барабанили по жестяному отливу с такой монотонной настойчивостью, что, казалось, ещё немного — и она сойдёт с ума от этого звука. Но возвращаться в детский сад ночью было безумием, и она это понимала. С другой стороны, ждать утра означало дать неизвестному противнику ещё одну ночь форы. «Он ждёт в темноте», — вспомнились слова из надписи на пустом листе. Если он ждёт в темноте, значит, темнота — его стихия. Тогда, может быть, днём, при свете солнца, у неё будет преимущество? Или свет для него ничего не значит? Этого Лина не знала, и от незнания зудела тревога где-то под ложечкой.

Она снова взглянула на штамп лисы на тыльной стороне ладони. За день рисунок не потускнел, не смылся, несмотря на то что она несколько раз тщательно тёрла кожу мылом в гостиничном умывальнике. Больше того — ей показалось, что контуры стали чётче, словно невидимый художник обвёл их свежей тушью. Рыжая мордочка смотрела на неё раскосыми глазами, и в этих глазах чудилась насмешка. «Ты вернулась, — словно говорила лиса. — Вернулась в собственную ловушку».

Лина заставила себя поесть — купила в буфете гостиницы пирожок с картошкой и чай, который отдавал хлоркой. Есть не хотелось совсем, но она понимала, что завтра понадобятся силы. Физические и душевные. Она не знала, что ждёт её в подвале, но собиралась подготовиться. В сумку, помимо фонаря и карты, легли: небольшой ломик, купленный в хозяйственном магазине у вокзала («Для дачных работ», — зачем-то пояснила она продавцу, хотя тот и не спрашивал), моток прочной бельевой верёвки, перчатки с пупырышками на ладонях и охотничий нож, который она нашла в вещах матери, разбирая квартиру после похорон. Мать никогда не охотилась, но нож хранила бережно, завернув в промасленную тряпицу. Теперь он лежал на дне сумки, холодный и увесистый, как последний аргумент в споре с неизвестностью.

Папку с рисунками она решила взять с собой. Оставлять её в номере было нельзя — во-первых, в гостиницу мог проникнуть кто угодно (администратор не вызывала доверия, а шаркающие шаги за дверью до сих пор звучали в ушах), во-вторых, Лина чувствовала, что папка — не просто набор бумаг. Это был ключ. Или оружие. Или приговор. Она положила её поверх остальных вещей, словно талисман, и застегнула молнию.

Ночь она провела без сна. Лежала поверх покрывала, не раздеваясь, глядя в потолок, по которому от фар проезжающих машин скользили полосы света. В голове вертелись обрывки разговора с Клавдией Степановной. Трое детей из группы «Лиса» мертвы. Ольга пропала без вести. Осталась только она, Лина, и, возможно, кто-то ещё. Но Клавдия говорила о пяти детях. Лиса, Заяц, Медведь, Сова, Волк. Если Ольга была Совой (это Лина выяснила, вытряся из архивариуса детали перед уходом), значит, Волк и Медведь — погибли. Заяц — мальчик по имени Алексей — утонул в ванной. Ольга, Сова, исчезла. Но ведь должен быть ещё кто-то, пятый? Нет, пятеро — это с ней самой. Значит, Лиса, Медведь, Заяц, Сова, Волк — все учтены. Трое мертвы, одна пропала, одна ещё жива. Она.

От этой мысли становилось невыносимо одиноко. Ей тридцать пять, и она — последняя из группы. Последняя, кто может разорвать цепь или погибнуть, как остальные. Только теперь она осознала жуткую закономерность: каждый из них умирал именно тогда, когда пытался отдать пустой лист. Значит, путь к спасению — не отдавать, а заполнять? Но что, если Круглова оставила подсказку? Что, если дневник расскажет, как обмануть систему?

Утро наступило серое, промозглое. Дождь не прекратился, а лишь усилился, превратив улицы в русла мутных ручьёв. Лина надела непромокаемый плащ, подняла воротник, затянула капюшон и вышла из гостиницы. Администратор спала на посту, положив голову на сложенные руки. Лина прошла мимо неё на цыпочках. На улице она поймала попутку — старый «Москвич» с усатым водителем, который всю дорогу молчал и лишь один раз, когда они проезжали мимо кладбища, странно покосился на пассажирку. «Не к саду ли?» — спросил он, и Лина соврала, что к очистным сооружениям. Водитель недоверчиво хмыкнул, но больше вопросов не задавал.

У ворот детского сада она попросила остановиться. Машина уехала, оставив её одну на пустынной дороге, перед покосившейся оградой. Дождь барабанил по капюшону, стекал за шиворот ледяными струйками. В свете дня сад выглядел ещё более удручающе. Мокрая штукатурка облезала пластами, обнажая красную кирпичную кладку, похожую на воспалённую плоть. Крапива, чёрная и жухлая, полегла под ударами стихии, и теперь двор напоминал поле битвы. Окна, которые вчера ночью горели призрачным светом, были пусты и черны. Но дверь — та самая, обитая дерматином, — была приоткрыта.

Лина подошла ближе. На двери, прямо поверх облупившейся краски, красовался рисунок. Детский, выполненный восковыми мелками. Рыжая лиса, но с пустыми, закрашенными чёрными кругами глазами. И надпись, кривая, прыгающая: «Она пришла». В точности как рассказывала администратор. Сердце бухнуло и замерло где-то у горла. Лина огляделась по сторонам. Никого. Только дождь и шорох ветра в голых ветвях тополей.