Альтер М. – Детский сад времени (страница 1)
Альтер М.
Детский сад времени
Глава 1. Забытый запах
Лина никогда не могла точно вспомнить его местоположение. Он существовал где-то на периферии памяти, словно стертая до дыр фотография, где от изображения остался только белесый контур на картоне. Ей казалось, что детский сад стоял на холме, хотя в городе её детства никаких холмов отродясь не было. Ей помнился высокий каменный забор с битым кирпичом поверху, но логика подсказывала, что забор был деревянным и смешно низким. Сквозь толщу прожитых лет, пропитанных запахом офисной бумаги, дешёвого кофе и лекарств, воспоминание о том месте пробивалось лишь одним-единственным, невероятно стойким ощущением — запахом манной каши с комочками и густого, сладковатого канцелярского клея.
И вот, спустя тридцать лет, она стояла на автобусной остановке, затерянной в лабиринте частного сектора, и с удивлением понимала, что память ей не лгала. Точнее, лгала во всём, кроме клея. Запах стоял в воздухе, густой и тошнотворный, хотя поблизости не было ни школы, ни канцелярского магазина. Ветер нёс его со стороны покосившихся ворот, за которыми угадывался силуэт приземистого здания с выбитыми глазами окон.
Детский сад «Солнышко». Двадцать шесть лет назад его закрыли из-за проседания фундамента, и с тех пор, как гласили городские легенды, он стоял бесхозным, медленно умирая под натиском крапивы и дождей. Никто не пытался его снести, никому не был нужен этот клочок земли на отшибе. Это место словно выпало из времени, и Лина, глядя на ржавую вывеску, почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. Она не хотела сюда возвращаться. Она должна была.
Пятнадцать лет успешной карьеры архитектора приучили её к тому, что у всего должна быть причина и следствие. Она приехала сюда не из-за ностальгии. Нотариус, сухопарый мужчина с бегающими глазками, передал ей ключи месяц назад, вскоре после похорон матери. «Там остался подвал, — сказал он тогда, шелестя бумагами. — По документам, здание списано, но участок числится за вашей семьёй. Разберите старый хлам, Ангелина Сергеевна, и забудьте об этом месте, как о страшном сне». И всё. Мать никогда не говорила, что владеет этим зданием. Зачем скрывала? Почему хранила ключи от заброшенного сада, где Лина провела всего год своей жизни?
Рука сама потянулась к воротнику плаща, плотнее запахивая ткань на груди. Осень в этом году наступила рано, и октябрьский ветер пробирал до костей, заставляя ёжиться и прятать нос в шарф. Калитка, вопреки ожиданиям, поддалась легко, будто ждала именно её прикосновения. Петли запели свою скрипучую, заунывную песню, когда она ступила на дорожку, заросшую мхом и лопухами.
Двор встретил её тишиной. Она бывала на десятках заброшенных объектов по работе, и везде царила особая, «пустая» тишина. Здесь же тишина была другой — натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Казалось, что воздух звенит от напряжения, и каждый шаг, каждый хруст гравия под подошвой сапог звучал как оглушительный выстрел. Крапива стояла стеной, выше человеческого роста, обступая ржавые остовы беседок, похожие на скелеты доисторических животных. На покосившемся столбе висел жестяной грибок с облупившейся красной шляпкой — когда-то он призывал детей мыть руки перед обедом. Теперь из его сгнившего нутра торчали провода, похожие на спутанные волосы утопленницы.
Главный корпус выглядел именно так, как она себе представляла: приземистый, двухэтажный, с облупившейся жёлтой штукатуркой, сквозь которую проступали серые пятна плесени. Окна первого этажа были заколочены досками крест-накрест, но одна дверь — массивная, обитая потрескавшимся дерматином — была лишь притворена. Лина замерла перед ступенями крыльца. Воспоминания нахлынули внезапно, без спроса.
Запах манной каши усилился, но теперь к нему примешивалось что-то еще: запах старых игрушек, резины? Или, может быть, хвои? Ей вдруг до дрожи в коленях захотелось повернуть назад, сесть в прогретое нутро такси и умчаться в аэропорт, обратно в свой стерильный мир стекла и бетона. Там, в Москве, нет этих липких, призрачных сквозняков. Там нельзя провалиться в дыру во времени.
Но она здесь. Ей тридцать пять, она успешна, рассудительна и не верит в привидений. Пора заканчивать с этим цирком.
Лиина толкнула дверь. Та подалась внутрь совершенно беззвучно, что было странно — такие двери обычно воют, как баньши. Она вошла в тамбур, погружаясь в запах сырой штукатурки и чего-то неуловимо знакомого. Дневной свет, просачиваясь сквозь щели между досками, рисовал на полу длинные пыльные полосы. Под ногами хрустели осколки кафельной плитки — белой, с голубыми снежинками по углам. Этот рисунок она помнила, он был на ступеньках лестницы, ведущей в музыкальный зал. Значит, память не всё стёрла.
— Есть кто? — спросила она в пустоту, и голос прозвучал глухо, словно вата.
Ответа, разумеется, не последовало. Только где-то наверху, под потолком, скрипнула половица.
Лина достала из сумки фонарик. Маленький, но мощный, на светодиодах. Луч разрезал полумрак, выхватывая из темноты детали: стену с осыпавшейся краской, остов металлической кроватки, составленной на попа в углу, и гору тряпья, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся истлевшими занавесками.
Она двинулась вглубь. Левое крыло здания должно было вести в игровую комнату «старшей группы». Именно туда ей и было нужно. Нотариус говорил о подвале, но Лину интересовал не подвал. Точнее, не только он. Всю последнюю неделю после того разговора её преследовало странное чувство: она забыла что-то критически важное. Не просто забыла, а спрятала внутри себя, как прячут в шкатулку с двойным дном неприятные секреты.
По коридору гулял сквозняк. Лина слышала, как где-то размеренно капает вода, и этот звук был единственным живым звуком во всем здании. Она миновала несколько дверей, пока не остановилась перед аркой, заклеенной старыми, пожелтевшими газетами. Газеты датировались девяносто шестым годом. Заголовок кричал о каком-то кризисе, но чернила расплылись от сырости, превратив новости в бессмысленную вязь. Луч фонаря дрогнул, когда она увидела на одной из газет детский рисунок, приклеенный прямо поверх текста. Это был кривобокий цветок на тонкой ножке, раскрашенный красным карандашом так яростно, что бумага местами порвалась.
Лина нахмурилась. Рисунок был не просто знакомым. У неё дома в детстве была папка с такими же каракулями. Она машинально протянула руку и пощупала бумагу. Обычная, шершавая, холодная. Ничего необычного, но стоило ей отвести руку, как она заметила, что цветок на рисунке чуть заметно пошевелился. Лепестки, намалёванные неловкой детской рукой, слегка качнулись в сторону, словно настоящий цветок тронул ветерок.
— Бред, — выдохнула Лина и убрала луч фонаря.
Игра света и тени. Натяжение нервов. «С тобой такого не бывает», — мысленно приказала она себе и решительно шагнула в арку. Игровая комната встретила её полной разрухой. Пол был усеян трухой, битым стеклом и каким-то мусором, но массивные шкафы вдоль стен, выкрашенные в бледно-зелёный, больничный цвет, устояли.
Здесь всё было не так, как в её взрослых воспоминаниях. В детстве эта комната казалась огромной, как футбольное поле. Теперь же это была просто квадратная коробка с низким, давящим потолком. Она медленно обошла помещение по периметру, стараясь не споткнуться об обломки мебели. Ей нужна была «своя» секция. Та, где стояла коробка с надписью «Лисичка». Воспитательница, которую Лина совсем не помнила в лицо, ласково называла всех уменьшительными именами и прикрепляла к шкафчикам карточки с животными. Лиса.
В дальнем углу, словно призрак прошлого, высился ряд из семи металлических шкафчиков для одежды. Они чудом сохранили краску, и хотя дверцы кое-где были сорваны с петель, одно отделение смотрело на Лину нетронутым. Ржавчина тронула углы, но маленькая табличка в форме рыжей лисьей головы всё еще держалась на клепках. Лина сама сделала эту табличку, она вдруг отчетливо это осознала. Лепила из пластилина, а потом покрыла лаком. Запах лака ударил в нос с такой силой, что у неё на миг закружилась голова.
Она присела на корточки перед шкафчиком. Дверца была заперта на внутренний замок. Ключа у неё, конечно, не было. Но замок был проще некуда. Лина просунула лезвие швейцарского ножа в щель, с усилием провернула, и язычок с глухим щелчком поддался.
Внутри лежала она. Папка. Обычная картонная папка для рисования на завязках, с выцветшей иллюстрацией зайца с барабаном. Лина замерла. Сердце бухало где-то в горле, мешая дышать. Она не призрак искала. Она искала именно это. Но как? Откуда она знала, что папка будет здесь? Мать забрала её из этого садика в пять лет, после какого-то инцидента, деталей которого Лина не помнила. Все вещи они, конечно, забрали домой. Или нет?
Она взяла папку в руки. Картон был холодным и влажноватым, но не превратился в труху, словно его берегли, словно в этом заколоченном, продуваемом всеми ветрами здании кто-то заботился о сохранности детских каракуль. Лина поднесла папку к фонарю и развязала тесемки. Развязала — и тут же уронила взгляд внутрь, боясь, что бумага истлела, что там одна плесень и пыль, и её путешествие было напрасным. Но рисунки оказались целы, лишь слегка пожелтели и пошли волнами от сырости.