Алсу Идрисова – Давай не будем, мама! (страница 20)
Впрочем, мама не поняла причины замешательства Риты. Она порывисто обняла дочь и поцеловала ее. Потом тревожно заглянула ей в глаза.
– Но ведь дальше этого не шло, Рита? – с беспокойством спросила она. – Ты ведь не позволила ему… большего?
– Нет, мама, – убитым голосом сказала Рита, – конечно, нет…
На следующий день урок в десятом классе стоял последним по расписанию. Радуясь возможности поговорить с Викой наедине после урока, Рита вошла в класс и оглядела присутствующих.
– А где Рогова? – удивленно спросила она, оглядывая ребят. – Алена, ты что-нибудь знаешь?
– Она ушла после первого урока, – поколебавшись, ответила Алена, – сказала, что заболела и мама напишет объяснительную, если нужно.
– Понятно, – пробормотала Рита, – ну что ж, начнем урок…
Этих записок за пять лет у Риты скопилось великое множество. Мама Вики Роговой не любила приходить на родительские собрания в школу, отделываясь короткими записками-объяснительными. За годы классного руководства Риты мама Вики появилась в школе лишь однажды – когда дочка оканчивала пятый класс.
Появилась она тогда не одна, а под руку с высоким импозантным мужчиной.
«Мама вышла замуж», – рассказывала всем тогда гордо Вика.
Впрочем, радость оказалась недолгой – пара разбежалась спустя полгода после свадьбы. О родном отце Вика не рассказывала ничего.
Жив он или нет – в школе не знали: в графе «отец» стоял прочерк, а спросить об этом, конечно, было неудобно. Хотя Рита смутно припоминала, что Вика как-то приносила на классный час маленькую фотографию красивого русоволосого мужчины…
Возможно, расти Вика в полной счастливой семье, такого бы не случилось… А может быть, дело вовсе и не в отношениях между родителями? Может быть, что-то упустила она, Рита? Не преподала важный урок, не предостерегла, не предупредила? Завуч, если узнает о новости, обязательно обвинит в этом классного руководителя…
«И полетит моя голова с плеч – наверняка!» – горько думала Рита, в тысячный раз набирая номер мамы Вики.
На том конце провода не спешили брать трубку. Интересно, а она вообще в курсе, кто это ей звонит и зачем?
– Что ж, придется идти к ним домой, – подумала Рита, собирая толстые пачки тетрадей.
Согнувшись в три погибели под тяжестью сумки, она потащилась к выходу, шаркая, как старушка.
Дверь долго не открывали. Отчаявшись, Рита уже собиралась уходить, когда вдруг замок щелкнул и из двери показалось заплаканное личико Вики.
– Здрасте, мамы нет, она в командировку уехала, – шмыгнула носом девушка. – Рита Вилевна, я приболела немного, справку принесу после выходных, хорошо?
– Можно войти? – попросила Рита.
Вика, поколебавшись, кивнула и посторонилась, давая учительнице пройти.
– А когда мама вернется? – Рита вошла вслед за Викой и огляделась.
Просторная, стильно обставленная квартира выглядела нежилым гостиничным номером.
– Не знаю, наверное, дней через пять. Мама редко бывает дома, – горько сказала Вика. – Может быть, чаю?
– Нет, Вика, спасибо! – покачала головой Рита. – Я, собственно, пришла поговорить с тобой. Что ты собираешься делать?
– А-а… Вы по поводу профориентации, – с облегчением выдохнула Вика. – Я подходила к Ирине Анатольевне по поводу результатов тестирования, она сказала…
– Я по поводу твоей беременности, – оборвала ее Рита. – Так уж получилось, что я все знаю, Вика, еще с первого сентября. Поэтому сейчас нам лучше сесть и спокойно поговорить обо всем. И не бойся, пожалуйста, я тебя в обиду никому не дам. Кстати, а мама знает?
Глава 20
Ссобытий того страшного вечера прошло уже почти две недели. Маму увезли в психоневрологический диспансер. И все это время меня не покидает чувство, что я ее… предала.
– Любонька, я не хочу никуда ехать, – испуганно говорила мама, оглядывая санитаров. – Куда эти люди меня ведут?
– Мамочка, там тебе будет хорошо, – весьма неубедительно врала я. – Там тебя вылечат, мам. Вот увидишь.
– Где будет хорошо? В психушке?! – мама вдруг поняла, что происходит, и принялась вырываться из рук крепких санитаров. – Не поеду никуда!
– К сожалению, без согласия пациента мы не имеем права забирать, – быстро сказал один, отпуская маму.
– Да вы что, она же не понимает, что делает! У нее мания преследования! Она сегодня ребенка на улице оставила, а завтра что будет?! – возмутился Серега. – Так, забирайте без разговоров!
– Нет, – уперлись санитары. – Пусть пишет согласие. Мы не имеем права…
– Вот вам согласие, ребят! – Серега выудил из портмоне две пятитысячные купюры. – Вот тебе… И тебе, держи!
– Ребенка на улице оставила, говорите? – протянул один, пряча бумажку. – Ну, это другое дело…
Мама уже не сопротивлялась, а просто тихо и жалобно плакала. Мое сердце рвалось от жалости к ней, но умом я понимала, что маме нужно лечение.
– Мамочка, все будет хорошо. Я приду к тебе завтра! – пообещала я.
– Завтра нельзя, передачку принесете в выходные, – бодро отрапортовали санитары. – Телефоном пользоваться тоже нельзя. Да не волнуйтесь вы, все хорошо будет… Навещать сможете через недельку, когда в санаторное отделение переведут…
– Мам, ну ты как вообще? – осторожно спросила я, оглядывая маминых соседей по койкам.
Мы с Аркашей приехали проведать маму сразу после того, как нам разрешили посещения.
Палата была трехместной и очень неуютной. Стены, выкрашенные в зеленый цвет, действовали угнетающе, кровати были самыми простыми – с металлической неудобной решеткой. Телевизор, холодильник и электрочайник здесь тоже отсутствовали.
На одной койке лежала женщина с грустным, каким-то отрешенным лицом. Никак не отреагировав на мое робкое «Здрасте», она тяжело вздохнула и закрыла глаза. Другая койка принадлежала молодой девушке, которая выглядела очень спокойной и умиротворенной.
«Интересно, а почему она здесь? Вроде нормальная», – удивилась я про себя.
– Плохо, Люба, – пожаловалась мама. – Мне все время какие-то препараты вкалывают. Я у них спрашиваю – какие, а они не отвечают или вообще говорят, что меня это не касается. Ну как это меня не касается?
– А… тебя тут преследовать перестали? – осторожно спросила я. – Ну, прослушек больше не ведут?
– Любонька, какие прослушки? – мама посмотрела на меня с жалостью. – Это же закрытая больница! Аркашенька, а как там Софа? Скучает по маме?
Не знаю пока, радоваться ли такой сознательности или переживать из-за нездорового блеска маминых глаз? Вроде она узнает Аркашу и больше не говорит о преследователях… Может быть, уже можно ее забрать домой?
Этот вопрос я задала симпатичной медсестре с толстой косой на плече. Та пожала плечами:
– Задавайте вопросы лечащему врачу, я не в курсе.
Внезапно женщина, лежавшая у стены, громко и протяжно застонала, и… неожиданно для меня – залилась слезами. Никогда не видела, чтобы люди плакали такими крупными, крокодильими слезами – да еще так отчаянно и безнадежно.
– Вам лучше выйти! – крикнула мне медсестра, выбегая из палаты.
Через две секунды она вернулась со шприцем и ловко вкатила укол рыдающей пациентке. Потом повернулась ко мне и весьма сердито поинтересовалась:
– Вы еще тут?
– Что с ней? – прошептала я. – Она не опасна для других?
– Обычное дело, – отозвалась медсестра, – истерический невроз. Она-то не опасна, а вот эта… – она кивнула на девушку. – Эта опасна для себя. Три неудачные попытки суицида.
Потом, поняв, что заболталась, она сердито нахмурилась и уже сухим официальным тоном сообщила мне:
– Следующее посещение – в воскресенье. О сроках выписки поговорите с Игорем Алексеевичем!
Игорь Алексеевич, услышав о выписке, пришел в ужас.
– Что вы, ни о какой выписке еще не может идти и речи! Да, критическое состояние миновало, но говорить о полном выздоровлении еще рано! Потерпите еще немного. Принесите больной то, что она любит: фрукты, чай, сладости к чаю, книги с журналами… Пишите ей письма – это отвлечет ее от грустных мыслей…
– Я в следующее воскресенье не смогу – подработку взял, – неохотно сказал Аркаша, когда мы вышли из больницы на свежий воздух.
– Ты как вообще? Может быть, привезешь Софийку к нам на несколько дней? – предложила я. – И тебе легче, и ей веселей…
– Может быть, – кивнул Аркаша, – я-то ничего, привык вроде. Софка плаксивой стала, по ночам просыпается и маму зовет. А где я ей маму возьму?!
– Не звонила эта?.. – поинтересовалась я, внимательно глядя на Аркашу. Только сейчас я заметила, как он осунулся за последнее время и ощутимо постарел…