Алсу Авелин – Лунная тварь Токио (страница 2)

Внизу, за триста метров подо мной, спит Токио.

Я вижу его, как на ладони. Кварталы Сибудьи — пульсирующая артерия, даже ночью. Красные огни. Тысячи окон. В каждом окне — жизнь. Кто-то смотрит телевизор. Кто-то занимается любовью. Кто-то умирает.

Я чувствую запах смерти.

Он всегда рядом. Он стелется над городом тонкой пленкой, как нефтяное пятно на воде. Смерть пахнет по-разному. Стариковская смерть — сухая, пыльная, как старые книги. Детская — приторно-сладкая, почти невыносимая. А есть еще смерть внезапная — та, что приходит в одно мгновение, когда сердце останавливается от ужаса. Та смерть пахнет озоном и мокрой шерстью.

Сейчас пахнет озоном.

Где-то внизу кто-то очень боится.

Я встаю.

Хвост оживает мгновенно — он поднимается, раскачивается, пробует воздух кончиком. Кончик у него острый, как игла для аккупунктуры. И такой же чувствительный.

Ветер доносит запах отчетливее.

Район Акасака. Улица за посольством. Темный переулок, где даже таксисты боятся останавливаться.

Там, в этом переулке, стоит человек. Он прижимается спиной к стене, и его колени трясутся так сильно, что я слышу стук костей. Я слышу, как скрежещут его зубы. Я слышу, как его сердце колотится о ребра, пытаясь вырваться наружу и убежать.

Человек смотрит в темноту.

А в темноте — я.

Нет, не я. Еще не я. Я только собираюсь спуститься.

В темноте сейчас — то, что он видит. То, что он вообразил. То, что ждет.

Но скоро там буду я.

Я делаю шаг с крыши.

Тело проваливается в пустоту, но не падает. Оно течет. Как масло. Как патока. Как что-то очень тяжелое и очень медленное. Ступни касаются стены небоскреба, и я бегу вниз. Вертикально. Горизонтали больше не существует. Есть только вектор — туда, где пахнет уксусом и молоком.

Ветер бьет в лицо. Он раздирает рот, забивается в уши, свистит между ребер. Но мне не холодно. Мне никогда не холодно. Моя кожа — это не защита. Моя кожа — это память. Она помнит тот момент, когда меня не стало.

Вспышка.

Я снова там. В парке Ёёги. Мне семнадцать. В наушниках играет глупая песня про любовь. Я иду домой, смотрю под ноги, считаю трещины в асфальте. Луна светит так ярко, что тени от деревьев кажутся живыми.

Я снимаю наушники.

Тишина.

Цикады молчат. Это странно. Цикады молчат, только когда рядом хищник. Но в Токио нет хищников. Только люди. Только мы.

Я оборачиваюсь.

Никого.

Только тень на асфальте.

Она длиннее, чем должна быть. Она тянется от фонарного столба, но фонарный столб не может давать такую тень. У тени есть пальцы. Длинные, тонкие пальцы, которые тянутся ко мне. И глаз. Один глаз. Он открывается прямо на асфальте, и этот глаз смотрит на меня.

Я хочу закричать.

Горло сжимается. Я чувствую, как мой собственный кадык — маленький, острый — дергается вверх-вниз, вверх-вниз, но звука нет. Только бульканье. Только слюна, которая не проходит дальше глотки.

Я хочу бежать.

Ноги прирастают к земле. Я смотрю вниз и вижу, как из асфальта прорастают пальцы. Они обхватывают мои лодыжки. Теплые. Липкие. Пахнут сладким персиком.

А потом мир становится красным.

Красным и мокрым.

И очень, очень тихим.

Конец вспышки.

Я открываю глаза.

Я стою на стене дома в Акасаке. Мои пальцы впились в штукатурку, продавив ее до кирпича. Хвост обвил водосточную трубу. Внизу, прямо подо мной, в переулке, стоит человек.

Я вижу его макушку. Лысина, прикрытая редкими волосами. Пятна пота на воротнике рубашки. Дрожащие руки. Он сжимает в пальцах ключи от машины, но машина далеко. Он не успеет.

Он смотрит в темноту переулка.

Там никого нет. Но он видит.

Он видит то же, что видела я тогда. Тень с пальцами. Тень с глазом. Тень, которая ждет.

Я спрыгиваю.

Бесшумно. Мягко. Мои ступни касаются асфальта, и даже подошвы не издают звука. Слизь гасит все.

Человек не оборачивается. Он слишком занят своей тенью. Он шепчет что-то. Молитву? Прощание?

Я приближаюсь.

Сейчас я вижу его затылок. Крупные поры. Красная шея. Запах пота такой густой, что его можно жевать.

Я поднимаю руку. Ногти черные, длинные, загнутые. Под ними — запекшаяся кровь. Не моя.

Человек вздрагивает.

Он почувствовал мое дыхание.

Медленно, очень медленно, он поворачивает голову.

Я смотрю в его глаза.

Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Губы трясутся. Изо рта вырывается звук — не крик, а всхлип, похожий на писк новорожденного котенка.

— Пожалуйста... — шепчет он. — Пожалуйста, не...

Я не даю ему закончить.

Потому что в этот момент я чувствую запах.

Новый запак.

Он перебивает уксус страха. Он перебивает сладость разложения. Он перебивает все.

Сладкий.

Приторно-сладкий.

Такой сладкий, что сводит зубы. Что начинает кружиться голова. Что хвост сам собой поджимается, а ногти втягиваются обратно в пальцы.

Этот запах идет не от человека.

Он идет из-за моей спины. Из темноты переулка. Из той самой темноты, в которую смотрел этот несчастный.

Запах цветов.

Запах сакуры, хотя сакура давно отцвела.