Алсу Авелин
Лунная тварь Токио
Книга, которую нельзя читать ночью.
Пролог
Слышно было, как тараканы разбегаются от ее дыхания.
Она не знала, сколько ей лет. В Токио время текло иначе — не по солнцу, а по пульсации неоновых трубок и частоте мерцания вентиляторов системы охлаждения. Но когда луна выползала из-за Tokyo Skytree, круглая, тяжелая, как каток для укладки асфальта, внутри неё что-то просыпалось.
Зверь.
Нага сидела на краю крыши небоскреба «Мидзухо», свесив ноги вниз. Там, за триста метров под ней, копошились люди. Они выдыхали пар, пахли соевым соусом и потом. Их кожа была такой тонкой, что Наге казалось — если прислушаться, можно услышать, как под этой кожей перекатывается кровь.
Она облизнулась.
Язык был шершавым, как наждачная бумага, и таким длинным, что доставал до локтя.
Вчера она ела стекло.
Не потому что хотела есть. Просто нужно было проверить, осталось ли в ней что-то человеческое. Стекло хрустело на зубах, превращаясь в сладковатую пыль. Человек бы поранился. Человек бы истек кровью. У неё же на языке остался лишь привкус кремния и прохлада.
Она провела рукой по стене за спиной.
Бетон был теплым — за день он напился солнца, а теперь отдавал тепло обратно в ночь. Но стоило Наге коснуться его пальцами, как на поверхности выступила слизь. Тонкая, липкая пленка. Её тело реагировало на город, как на живой организм. Город потел — потели и её ладони.
Внизу заиграла музыка. Из открытого окна какой-то квартиры доносился смех. Женский смех — высокий, похожий на крик чайки.
Нага замерла.
Она принюхалась.
Ветер дул с востока. Он принес запах жареной рыбы, выхлопных газов и... страха. Кто-то внизу боялся. Этот запах был гуще, чем рыба. Он проникал в ноздри и сворачивался там сладким комом, вызывая спазм в желудке.
Она встала.
Хвост — длинный, гибкий, покрытый костяными наростами, похожий на обнаженный позвоночник дракона — скользнул по парапету, оставляя за собой влажный след. Кожа на спине была влажной. Она всегда была влажной, когда луна поднималась высоко.
Нага сделала шаг.
Босые ступни ступили на вертикальную стену.
Она пошла вниз.
Гравитация для неё была лишь советом, а не правилом. Пальцы ног находили щели в облицовке, трещины в штукатурке, выступы болтов. Тело текло вниз, как капля масла по стеклу.
Четвертый этаж.
Запах страха стал невыносимым. Он шел из-за мутного пластикового стекла, за которым горел тусклый свет.
Нага заглянула внутрь.
Там сидел человек.
Мужчина лет сорока. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стиральной машине, и смотрел в темный угол комнаты. Его кадык ходил ходуном — вверх-вниз, вверх-вниз. Он сглатывал каждые три секунды, хотя во рту у него не было слюны. Губы потрескались и кровоточили.
Он боялся не её.
Он ещё не видел её.
Он боялся того, что было в углу.
Нага прижалась носом к стеклу, пытаясь разглядеть. Стекло было холодным и чуть жирным от городской копоти.
И тут она поняла.
В углу стояла тишина.
Такая густая, что её можно было жевать. Там, где должна была быть стена, зияла чернота. Но чернота дышала. Она пульсировала в такт пульсу мужчины.
Мужчина прошептал:
— Ты не придешь за мной.
И тут Нага услышала звук.
Звук, от которого её собственный хвост напрягся, а ногти впились в пластиковую раму.
Из угла донеслось чавканье. Мокрое, тяжелое. А следом — хруст. Будто кто-то очень медленно, с наслаждением жевал крупные сухари.
Но сухарей там не было. Там была только тьма.
Хруст повторился. И ещё раз.
Слышно было, как крошатся зубы о кость.
Мужчина закричал.
Он закричал так, что зазвенело стекло, за которым стояла Нага.
И тогда чернота в углу раскрылась.
Часть первая: ВСКРЫТИЕ
Город — это тело.
Улицы — вены.
Метро — кишечник.
А она — та самая боль, которую чувствуешь, когда наступаешь на осколок стекла босой ногой, но осколок этот — внутри тебя.
Глава 1
Девочка, которая ела стекло
Я помню, как пахла моя смерть.
Сладко.
Как переспелые персики, которые оставили на солнце, а потом забыли, и они сгнили, и сок их стал коричневым, и мухи отложили яйца в мягкие бока. Этот запах въелся в мои ноздри в ту самую секунду, когда тень с многоруким силуэтом накрыла меня в парке Ёёги. И с тех пор он не выветривается. Даже когда я стою на самой высокой точке Токио — на шпиле «Мидзухо», где ветер такой злой, что сдирает кожу с губ, — мне всё равно чудится эта сладость.
Сладость разложения.
Меня звали Юи Танака. Мне было семнадцать лет. Я носила школьную форму с короткой юбкой, потому что так было модно, и слушала группу «Arashi» в наушниках, потому что так делали все. Я хотела стать визажистом. Мечтала уехать в Париж. Боялась темноты.
Сейчас я сижу на краю крыши небоскреба, свесив ноги в пустоту, и мне не страшно. Мне никогда не страшно. Страх — это то, что я чувствую носом. Он пахнет уксусом и потом. Он пахнет молоком, которое вот-вот скиснет. Он разливается в воздухе, и я втягиваю его, и он оседает где-то глубоко в груди, в том месте, где раньше билось сердце.
Сердце теперь бьется иначе.
Оно бьется в такт пульсации неоновых трубок.
Оно бьется, когда луна поднимается над горизонтом.
Сегодня луна полная. Такая круглая и тяжелая, что кажется — сейчас она сорвется с неба и раздавит этот город, как переспелый плод.
Я провожу рукой по бедру.
Кожа влажная. Всегда влажная. Слизь выступает из пор, как пот, но это не пот. Это то, что позволяет мне скользить по стенам. Это то, что не дает ветру сбросить меня вниз. Это то, что пахнет... мной. Рыбой. Чем-то глубоководным. Чем-то, что никогда не видело солнца.
Хвост лежит на парапете справа от меня.
Я до сих пор не привыкла к нему.
Длинный, покрытый костяными наростами, он похож на обнаженный позвоночник существа, которое было больше меня. Гораздо больше. Иногда мне кажется, что он живет своей жизнью. Что он думает отдельно. Когда я сплю, он охотится сам по себе. Я просыпаюсь, а на шипах — кровь и клочья одежды. Чьей одежды — я не знаю. Я стараюсь не думать.
