Алмо Спирин – Птицеед. Исповедь одного сталкера (страница 1)
Алмо Спирин
Птицеед. Исповедь одного сталкера
Исповедь одного сталкера
Она могла убить одним взглядом. Зная об этой своей способности, она редко смотрела собеседникам в глаза, а на музыкальных фотосессиях отводила взгляд от объектива, демонстрируя свой красивый аристократический профиль. Её глаза, при дневном свете сверкавшие нефритовыми вспышками, завораживали даже её саму, так что она нечасто смотрелась в зеркало, боясь, что, подобно Нарциссу, навсегда прикипит к своему отражению.
Но пугало её не только это – в ней было что-то паучье. Едва уловимое, оно читалось в её тёмных, с вдовьим пиком, волосах, которые она, стесняясь их кудрявости, постоянно разглаживала, в выборе одежды, преимущественно чёрной – и её любви к мёртвым птицам, фотографии которых она коллекционировала, сама не понимая назначение этой коллекции. Даже от её имени веяло чем-то таинственно-лесным, как от заросшей папоротником, обделённой солнечным светом чащи, где руки сами собой начинают отряхивать одежду.
Раньше, подобно всем мелким паукам, она охотилась на сплетённую ею паутину сетевого образа, куда, хоть и в больших количествах, попадалась, в основном, всякая мошкара, – но после не очень удачной линьки (слинял её парень, оставив по себе пограничное расстройство личности), став полноценным птицеедом, она, под предлогом записи альбома, зарылась в норку, где, сама того не зная, ждала теперь жертву покрупнее.
Ей оказался он, студент-недоучка, променявший синицу в руках (выбранный им, вернее, приютивший его, пролетевшего со вступительными экзаменами в остальные ВУЗы, творческий институт сулил разве что средне-паршивую работёнку копирайтером или школьным учителем) на вечно упархивающего от него журавля музыкального успеха.
Очаровательно потерянный, он и сам напоминал птицу, вернее, птенца, выпавшего из гнезда и мучительно не понимающего, кто он – просто цыплёнок или будущий горный орёл.
Сходство это усиливало и его субтильное, с узкими плечами, тело, удивлявшее, однако, развитой мускулатурой всех, кто видел его без футболки, и гибкие, осматривающиеся повороты головы, которые он, идя по ночной безлюдной улице, совершал перед тем, как начать подпевать музыке в наушниках.
Но в ту ночь, возвращаясь из его любимого антикафе (расположенное на последнем этаже старомосковского бизнес-центра, оно напоминало пространство за большими городскими часами, где он, вместе с другими белыми воронами этого мира, каждый вечер раскладывал на шестерёнки часовой механизм мироздания и просто наслаждался особенно ощутимым здесь цайтгайстом), он только слушал – в ушах звучали рекомендации «Яндекс Волны». Слушал не особо внимательно, паря в облаках своих мыслей – пока не заиграла её песня. Мрачно-циничная, но при этом нежно-акустическая, она обдала его, бредущего по ночной майской стыни, приятным теплом, и он как-то заговорщически, словно бы считав одному ему адресованный намёк, улыбнулся.
Как и любой другой птице, ему нравились черви, пусть даже обгладывающие мёртвое тело излишне самоотверженной лирической героини, и, зайдя в деливший его пеший маршрут на две равные части «KFC» (голодный и уставший, он не увидел в этом ничего каннибалистического), желая получить добавки, он открыл её карточку на «Яндекс Музыке» (верная своим принципам, она, синевоволосая, похожая на Мальвину, смотрела куда-то в сторону), а затем, немного разрыхлив интернет-почву, – её профиль в «ВК».
Бросок был столь же мгновенным, сколь и сокрушительным. «Влюбился», – понял он, но, зная, насколько мимолётными бывают чувства к сетевым нимфам, он тут же унял своё сладко ёкнувшее сердце, напомнив себе, что сейчас не в том положении, чтобы в кого-то влюбляться: вся его жизнь напоминала избушку на курьих ножках, которая исправно пропускала день ног и готова была вот-вот рухнуть в кредитную яму.
Однако, вернувшись домой (как и любимое антикафе, его квартира венчала, не считая нависающих над ней пентхаусов, кирпичный многоэтажный скворечник) и зайдя в «дискорд», он как бы между делом рассказал оставшимся на их компанейском канале полуночникам об одной «прикольной исполнительнице», которую только что отыскал в рекомендациях, а потом, весь неожиданно для себя зажёгшись, добавил, что хотел бы с ней «фитануть».
Его друг-казах, тоже птенец, но начавший оперяться к взрослой жизни, послушав пару её песен, одобрил эту идею, а на его возражения, мол, она «слишком крутая» для него, ответил, что, по его мнению, они «равны».
Он всё равно так не считал, но в ту же ночь, вернее, уже под утро, сев на полу ванной с гитарой, записал кавер на её главный хит – получилось сбивчиво, местами с какими-то бессмысленно слащавыми придыханиями, но свет от суфлирующего ему монитора ноутбука красиво очерчивал его широкие скулы и отцовский угловатый подбородок, – и, вместе с пятью своими, на его слух, лучшими песнями и похвалами её творчеству, отправил ей в «ВК», предложив «сделать что-нибудь совместное».
Как и полагается норному обитателю, она ответила только спустя несколько дней, как раз в тот момент, когда он, выйдя на свою ночную прогулку по району, слушал её песни. Извинившись за долгий ответ, она восхитилась его кавером и спросила разрешение выложить его у себя в паблике – приятно удивлённый таким откликом, он, конечно же, согласился, – но насчёт коллаборации выразила сомнения, сославшись на свою «глубокую» интроверсию.
И тем не менее, идя уже по Ходынскому парку, застывшему в этот ночной час, как макет собянинской мечты, он услышал знакомый серебристый голосок вдохновения, наговаривающий ему ритмизованные строчки.
В них не было ничего особенного – простое описание его маргинальной, далёкой от нормальности жизни, да и сам ритм был каким-то строительно-однообразным, как стук молотка, так что и записывал он их без особого энтузиазма, лишь бы отделаться, – но чуть позже, перебегая обескровленную, асфиксивно-синюю в предутренних лучах магистраль Алабяна, перемахивая через разделительный отбойник, он услышал в голове мелодию, простую, но цепкую, а, напев её в диктофон и прочитав под неё сочинённые ранее четверостишья, он понял, что это первый куплет его новой песни.
Припев же застал его идущим по узкой, спрятанной в деревьях пешеходной дорожке вдоль домиков Посёлка Художников – ухающей басовой партией, которую он, понизив, насколько позволял его сипловатый тенор, голос, также записал на диктофон, после чего стал подбирать, пока ещё немую, мелодию вокала.
В лифте, поднимавшем его на 28-й этаж, к нему пришли слова, стройным рядом, как бусины, нанизавшиеся на нить придуманной мелодии, и, стоя на общем открытом балконе, он уже дописывал последнюю строчку этого недвусмысленно романтического, с простором для многоголосия, хука.
Войдя же в квартиру, он тут же и с воодушевлением, чего с ним не было уже давно, открыл «FL'ку» и стал подбирать тембры для новорожденной песни.
Они были архаично-цифровыми, как и всё, что он сочинял в последнее время, и его внутренний продюсер уже видел эту песню пульсирующей, будто влюблённое сердце, в середине задуманного им мини-альбома.
Сердцевину самой же песни, по его замыслу, должен был украсить её гостевой куплет.
Это казалось уже вопросом решённым (ведь не даром же вдохновение посетило его сразу после её ответа), и через пару дней, закончив аранжировку, он прислал ей демку, указав на вакантное место во втором куплете.
Но она молчала. И это молчание, как яд, с каждым днём разъедало его уверенность в собственном замысле, пока однажды, сочтя это молчание за вежливый отказ, а свою идею – не слишком удачной, он не удалил сообщение.
Впрочем, внутри него ещё теплилась надежда, заставлявшая его время от времени возвращаться в заглохший чат с новыми версиями того самого трека, – но удушливая, безответная синева непрочитанных сообщений была слишком изнурительной для него, натерпевшегося отказов (даже его волосы, как ему казалось после тщательных зеркальных ревизий, больше не желали иметь с ним ничего общего, так что он сбрил под ноль, проклиная рано облысевшего деда по матери, свои крашенно чёрные, с бирюзовыми корнями, патлы), и, немного помучившись, он снова выпалывал из их переписки эти сорняки самонадеянности.
Так продолжалось до середины июня, пока, выйдя как-то раз из метро на Новокузнецкой, направляясь на волейбольную площадку во дворах, где играла компания любителей, в которую его ещё в начале лета ввёл его бывший одноклассник, он не ощутил, остро, как аппендицит, что больше не может играть в эту чехарду с самим собой и что лучше уж он будет в вечном игноре с её стороны, чем в вечных сомнениях со своей.
Итак, он написал, сидя на ограждающей вестибюль каменной скамейке, всё то, что думал и чувствовал каждый раз, когда осаждал её «личку», и, сопроводив эту исповедь последней версией потенциального фита, отправил её, будто викинга – на погребальной ладье, в бесконечное плавание.
На волейболе, отдыхая между матчами, краем глаза он заметил, как с крыши невысокого, прилегавшего к площадке здания упало что-то маленькое и, шмякнувшись об землю, стало по ней ёрзать. Выйдя за калитку и приблизившись к месту падения, он увидел, что это воробей – тот, лёжа на решётке водосточного жёлоба, весь как-то неестественно выгибаясь, то перекувыркивался через себя, то, как бы осознав тщетность этих своих потуг, замирал.