Алмо Спирин – Птицеед. Исповедь одного сталкера (страница 3)

Получавший перед ним своё предсказание смуглый, будто только что с краснодарских полей, рабочего вида мужчина интересовался деловыми вопросами, и раскладывающий на низеньком деревянном столике карты, похожий вырывавшимися у него смешками на кэролловского Шляпника парень с чёрным хвостиком отвечал ему, что сейчас ситуацию «нужно отпустить».

«Ну да, а когда это было иначе», – со скептическим ехидством думал он, прихлёбывая налитый ему хвостатым Шляпником сразу после того, как он сел, травяной чай.

Наконец работяга, получив ответы на все свои вопросы, встал из-за стола, и его место занял он.

– Ну, какой у тебя вопрос? – задал свой, перемешивая карты, Шляпник.

Он некоторое время молчал, намеренно избегая банальных вопросов о любви и деньгах, а потом наконец спросил, ведомый уточнениями Шляпника, движется ли оно вообще куда-то или нет, под этим «оно» имея в виду свою творческую деятельность.

Первая же выложенная на стол карта ответила на этот вопрос утвердительно, пообещав возвращение всех вложенных средств, которые, как поясняли следующие карты, придут через «объединяющего всех короля» (он сразу подумал о своём брате, разделявшем с ним знатно-благозвучную фамилию и не раз подкидывавшем ему айтишные «халтурки») и через знания, но, говорили через смутившегося Шляпника карты, это будет «какая-то мутная темка»; выложенные же напоследок одна за другой три арканы указывали, по словам хохотнувшего от удивления Шляпника, на чрезвычайную важность этого события – и он, недавно лишившийся получаемой им после смерти отца пенсии и финансовой поддержки брата (и то, и другое произошло совершенно естественно, обусловленное коррозией времени), не мог с этим не согласиться.

Следующий вопрос Шляпник предложил задать о любви, и он, уже без долгих размышлений, спросил: «Старая или новая?», под старой подразумевая свою бывшую, которую он вот уже как год безуспешно пытался вернуть, а под новой… впрочем, он и сам не знал, кого он видит на этом месте, или не хотел себе в этом признаваться.

Карты сразу отмели «старую», назвав её «алчной» разбивательницей его сердца («Ну, на то она и бывшая», – уже вслух разоблачительно усмехнулся он, но Шляпник лишь сослался на свою проводниковую роль), и тут же одобрили «новую», представив её светлым, со своей, однако, «тёмной стороной», человеком, которого нужно будет «заземлять».

Он рефлекторно, прежде, чем успел что-либо понять, увидел в этом образе её, родившуюся, как и он, под воздушным знаком, описанную одним из героев её ютуб-блога тем же самым лучезарным словом и дающую выход в своей меланхоличной, местами до суицидальности, музыке таящемуся в ней «чёрному человеку».

Не веря им самим проделанному над собой фокусу, беспомощно усмехаясь, он попросил Шляпника показать ту самую, олицетворявшую её карту – в момент «расшифровки» тот держал их повёрнутыми к себе. На ней был изображён большой, сидящий на паутине чёрный паук. Шляпник, увидев, как быстро с его губ сошла улыбка, сменившись бескровной полоской смятения, начал безудержно, во весь голос, смеяться и смеялся до тех пор, пока его сгорбленная, торопливо удаляющаяся фигура не исчезла за толстыми колоннами паркинга.

Лето шло своим чередом, крутясь уныло-ржавой каруселью занятий музыкой, волейбольных игр, написания многострадальной книги (её он и писал в часовом окошке любимого антикафе) и ночным прогулок из центра до дома.

На одной из них, уже в его районе, когда он сидел на скамейке возле памятника Фиделю Кастро и попивал безалкогольный, производства «Магнолии», мохито, наслаждаясь ночной тишиной, к нему подошёл некто в белоснежных кроссовках, джинсах и кофте на молнии и, осведомившись, не из ВДВ ли он (на нём был бело-красный полосатый свитер, который, надев тем вечером без особой охоты, он потом ещё долго проклинал), попросил послушать с ним одну песню. Подняв глаза и увидев неправильное, какое-то сплюснутое лицо говорившего, он почувствовал холодную, налившуюся свинцом где-то в груди оторопь и, рассудив, что лучше будет согласиться, принял беспроводной наушник из рук незнакомца.

Тот, уже сидя рядом с ним на скамейке, под аккомпанемент неторопливой бессловесной музыки, стал рассказывать о себе, мол, он СВОшник, только недавно вернулся с войны (он провёл рукой по своей обросшей коротким, как у него самого, рыжевато-светлым ёжиком голове) и теперь, видя во сне своих погибших товарищей, страдает от бессонницы.

На его вежливо-участливый вопрос, получает ли он помощь от государства, тот ответил, что ходит на собрания ветеранов в церкви, но не чувствует понимания со стороны присутствующих, а затем признался, что куда больше он видит его в нём, случайном прохожем.

Из последовавшей за этим истории (в наушниках играла уже другая, самая разнообразная музыка, включая иноагента Фейса) он узнал, что́ говорят умирающие, с развороченными взрывом кишками, солдаты (конечно, их слова обращены к матерям и жёнам), сколько их мёртвые тела могут пролежать на поле боя (достаточно, чтобы их неупокоенные души прилетали к нему, их выжившему сослуживцу, уже по московскому адресу) и какие наркотики – разумеется, синтетические – употребляют бойцы перед штурмом.

Рассказав же о том, как он «выебал» горюющую жену своего погибшего друга (по его словам, она сама на него «набросилась»), ветеран ещё не утихших боевых действий начал плакать, а он, занятый кощунственно посторонними мыслями, одолеваемый смертельным соблазном рассмеяться, сидел неподвижно, как ещё один вдруг выросший здесь памятник.

Когда же он, набравшись какой-то повстанческой решимости, заикнулся о том, что вообще-то весь мир – это поле боя и у каждого внутри идёт своя война, СВОшник, одним жестом его оборвав, сбегал в неприметный круглосуточный ларёк через дорогу и вернулся оттуда с двумя бутылками дешёвого светлого пива.

Он не пил – не потому что запрещал себе, но потому, что не получал от этого никакого удовольствия, – однако предложение почтить боевых товарищей из своей природной деликатности отклонить не смог, после чего, по примеру старшего плеснув немного на землю (эти брызги, как он догадался, полагались умершим), сделал пару глотков. Рот наполнил кисло-железный, какой-то промышленный вкус, будто он только что облизал дуло автомата, и ужасы войны, снова хлынувшие из уст их свидетеля, стали ещё реальнее.

– А хочешь кокса дунем или шлюх снимем? – предложил вдруг, оторвавшись от своей истории, рассказчик.

Он, знавший пределы своего авантюризма, отказался и с каким-то иисусовым милосердием сказал, что ему, СВОшнику, «это тоже не нужно».

– Откуда ты знаешь, что мне нужно, – риторически, будто Пилат, вопрошающий Христа об истине, процедил тот.

Он действительно не знал, что нужно человеку, вернувшемуся с войны, но сердцем и душой оставшемуся там, как не знал он, что нужно ему и почему он всё ещё сидит на одной скамейке с этим пропащим воякой, от одного вида которого ему было не по себе, так что, когда тот, опорожнив свою бутылку и все подвернувшиеся под язык истории, предложил пойти к нему «дунуть травки» («Никакой химии, чистая шмаль», – заверил его искуситель), он, сторговавшись до простого провожания домой, согласился.

Ехали они на двух арендованных СВОшником самокатах, после короткой поездки оставленных ими перед въездом в витиеватые дворы низеньких сталинок; ободрённый встречным ветром, чуть захмелев от не привычного его организму алкоголя, он теперь хотел показать – в первую очередь, самому себе, – что ничего не боится, и сейчас, позабыв о своей изначальной цели, шёл к спрятанному в глубине дворов, с двойной дверью, подъезду, а затем поднимался на последний этаж по залитой рассветно-кремовыми лучами прокуренной лестнице чуть ли не впереди его проводника.

Квартира была тесной, с советским ремонтом, халупой, завешенной, как паутиной, какими-то тряпками, подпирающими двери и сушащимися на бельевых верёвках; руки пришлось мыть над жёлтой от налёта ванной, а говорить из-за спящей за одной из хлипких дверей девушки СВОшника, «ебанутой» татуировщицы, как заочно представил её он сам, – вполголоса.

Комната, в которую они затем прошли, была пустой и захламлённой одновременно: на рассохшемся бесцветном паркете у двери стояло в развалку несколько пар обуви, к которым, сменив их резиновыми тапочками, они присовокупили и свои; по углам, на полках и комоде, лежала скомканная одежда, а на узком подоконнике ждала, будто знавшая о скорых гостях, бутылка водки и две стопки, которые они, тоже за боевых товарищей, но уже без ритуального проливания, залпом в себя опрокинули – и наконец на узком, отделанном досками балконе привлекал внимание одному неусыпно бдящему караульному видимых дронов самодельный водник, из которого, после смены отработанного «снаряда», они оба – он глубоко и ровно, а СВОшник – почти тут же сильно, до непроизвольного метеоризма, закашлявшись – затянулись.

Дальше всё было как в плохо смонтированном фильме: он, с тупой лыбой уставившись на собеседника, отвечая на его вопрос, в каком временном промежутке тот в данный момент существует, отвечает, что «сейчас, вот прямо сейчас»; они увлечённо разглядывают стоящий на подоконнике жёлтый подсохший цветок, философски рассуждая о его природе; хозяин вечеринки, поправ режим тишины, включает музыку на переливающейся всеми цветами радуги колонке, и он, развязно жестикулируя, подпевает своей недавно вышедшей, заказанной у диджея песне с самообличительно-клиническим названием.